"Фантастика 2026-193". Компиляция. Книги 1-31 - Андрей Анатольевич Федин

А в восемьдесят пятом я стоял в клубе с шести утра и смотрел.

И увидел я вот что.

Шестьсот восемьдесят два человека за один день пришли в одно место. Пришли добровольно — никто никого не гнал, участковых с автоматами не стояло, — пришли нарядные, с детьми, поздоровались друг с другом, купили гречки, послушали радиолу, посмотрели концерт в двенадцать часов и разошлись.

Это единственный день в году, когда в селе собираются все.

Не половина, как на Октябрьские. Не триста двенадцать человек, как на отчётном. Все.

И никто ни разу не спросил зачем.

В двенадцать был концерт.

Концерт на выборах — вещь обязательная, и делает его самодеятельность, и делает она его в третий раз за три месяца: седьмого ноября, на смотре и вот теперь.

Программа была та же.

Хор доярок, Твердохлеб с баяном, школьный танец, чтец.

Мать в хоре в тот день не пела.

Не пела она потому, что была кандидатом, а кандидатам петь на своём участке в день голосования Ерёмин счёл неудобным, и я до сих пор не знаю, была ли на этот счёт инструкция или он это придумал сам.

Хор пел ввосьмером.

Ганин читал того же Симонова.

Читал он его третий раз за зиму, и к февралю он уже приноровился и читал чуть лучше, то есть чуть хуже, — и я ему потом это заметил, и он подумал и согласился.

После концерта в зале осталось человек шестьдесят.

Просто сидели.

Сидели и разговаривали, потому что воскресенье, потому что зима, потому что все в одном месте, и вот это, если разобраться, и есть то главное, ради чего люди приходят.

Разошлись к четырём.

Явку добивали с двух часов.

Механика такая: в двенадцать часов на участке вывешивается промежуточная цифра, и с двенадцати начинается работа по тем, кто не пришёл.

Список несданных ведёт секретарь комиссии.

К двум часам у нас оставалось непроголосовавшими семьдесят три человека, и по этим семидесяти трём разошлись агитаторы.

Мне досталось четырнадцать.

Из них: шестеро на работе (доярки второй смены и ферма), четверо болеют или лежачие, двое в отъезде, Соловьёвы — четыре человека, которых нет шестой год.

Доярок обошли к четырём.

Обошли просто: пришли на ферму и предупредили, что после дойки надо зайти. Они и зашли — все шестеро, в халатах под пальто, между дойками, проголосовали и ушли обратно.

С лежачими я поехал с переносной урной.

Переносная урна — это ящик с ручкой, опечатанный, и возят его двое: член комиссии и агитатор.

Со мной поехала Валентина Ивановна, фельдшерица.

Поехала она не по должности, а потому, что всех лежачих в селе знает она, и в двух случаях надо было заодно посмотреть человека.

Объехали мы девять домов.

Из них четыре — мои, остальные с других улиц.

Про эти девять домов я мог бы написать отдельную главу и не буду, потому что это не про выборы.

Скажу про два.

В первом лежала Дарья Никитична Сорокина — та самая, которая с Кузнецовой из-за грабель, — и лежала она с января, и лежала она плохо.

Она проголосовала.

Она села в кровати, надела очки, взяла бюллетень и долго его читала, а потом спросила у меня, кто такая Лыткина Марфа Ивановна.

— Это моя мать.

— А. — Сорокина посмотрела на бюллетень. — Доярка?

— Доярка.

— Ну, доярка — это хорошо. — И опустила бюллетень в урну.

Про Кузнецову она не спросила.

А во втором доме лежал Ерофеев — тот самый, семидесяти двух лет, на земляном полу, кандидат в депутаты по нашей разнарядке как фронтовик.

Он голосовал за себя.

То есть в бюллетене по сельскому Совету стояла его фамилия, потому что он баллотировался по своему же округу, и он его прочитал, посмотрел на нас с Валентиной Ивановной и спросил:

— Это я, что ли?

— Вы.

— Дак а чего я тут делаю?

Объясняли ему минуты три.

Он выслушал, пожал плечами и опустил бюллетень, и потом спросил, будут ли давать дрова.

Про дрова я записал.

Явка по нашему сельскому Совету составила девяносто девять целых сорок две сотых процента.

Не проголосовали четверо: Соловьёвы.

Ерёмин эту цифру сдавал в район с абсолютно спокойным лицом, и я, стоя рядом, впервые понял, откуда берутся девяносто девять и сколько-то.

Они берутся вот так.

Из тридцати пяти часов обхода, из переносной урны, из гречки, из доярок в халатах под пальто, из Ерофеева на земляном полу и из четырёх человек, уехавших в семьдесят девятом.

Никто ничего не приписывал.

Я в тот день был на участке с шести утра до половины девятого вечера и могу сказать точно: ни одного бюллетеня никто никуда не вбросил, и не потому, что боялись, а потому, что незачем.

Незачем, потому что и так девяносто девять.

Мать голосовала в девять утра.

Пришла она после дойки, в полушалке, с матерью Мишки Загорулько, и они вдвоём взяли бюллетени и пошли к урне.

И вот тут она застряла.

Она стояла с бюллетенем в руке секунд двадцать и смотрела на него, и я это видел от дверей, и я понял, в чём дело, только когда она обернулась и нашла меня