Сезон вдохновения - Елена Сергеевна Осадчая

Поэтому мне приходится использовать те, что может добыть только Аид. Мой свиток состоит из измененных чарами лоскутков кожи людей, попавших в Подземное царство, а чернила – на самом деле кровь, по капле от каждого смертного. Даже в самих этих материалах содержится особая история, магия, которая лишь усиливается в моих руках.

– Но мы будем рады, если ты все равно навестишь нас, – широко улыбается Персефона, прижимаясь к боку Аида. Тот сдержанно кивает и приобнимает жену, выглядящую миниатюрной на фоне его высокой и жилистой фигуры.

– С удовольствием, – обещаю я, и Персефона радостно хлопает в ладоши. Она приглашает нас обратно в дом, чтобы выпить чаю перед тем, как отправиться наверх, в мир смертных, и мы все послушно идем за богиней.

Впервые, покидая Элизиум, я не оглядываюсь, чтобы в последний раз увидеть Пиерона. Не обхватываю пальцами кулон. Вместо этого я крепко держу сестру за руку и чувствую, как губы растягивает улыбка.

Глава 12

Почему он не пришел?

Этот вопрос не дает мне покоя. Боги чувствуют, когда кто‐то обращается к ним. И если просьбы людей для них могут быть наподобие белого шума, то слова бессмертных вспыхивают в мозгу и тревожат душу.

Но почему тогда Зевс не ответил? Даже не послал своего орла мне на помощь. Чем он мог быть так сильно занят, что не обратил внимания на мои крики?

– Тебя что‐то волнует, – замечает Адам.

– Не успела закончить работу, – спустя несколько секунд отвечаю я, отбрасывая мысли о Зевсе.

За те два дня, что я провалялась в беспамятстве, излечиваясь от ран, жизнь продолжила свое неспешное течение, и теперь я не могу догнать ее. Весь вечер после возвращения из Подземного царства и всю ночь я провела, наполняя летопись событиями. Если бы не договоренность с Адамом и необходимость моего присутствия в качестве модели, я бы закончила описание и легла спать. А так у меня не было возможности сделать ни то, ни другое.

– Ты, похоже, относишься к своей работе так же фанатично, как я – к своей, – улыбается Адам, и я невольно задерживаю дыхание, любуясь творцом, застывшим над бумагой с карандашом в руках.

Солнечные лучи играют в его волосах, передние прядки которых он заколол невидимками. Растянутая футболка покрыта пятнами краски, которые не отстирались, хотя, как сказал Адам, он несколько раз пытался это сделать. Зеленые с коричневыми крапинками глаза весело сверкают, и мужчина чуть щурится от яркого света, бьющего в окно. В воздухе танцуют пылинки, и мне кажется, что это мысли и образы, созданные талантом художника, которые вальсируют вокруг, наполняя комнату волшебством. Адам и сам походит на прекрасную картину, видение, неожиданно обретшее плоть.

– Так кем ты работаешь? – спрашивает Адам, и я понимаю, что он задает этот вопрос уже второй раз.

– Писателем, – даю я заранее придуманный ответ.

В тех редких случаях, когда смертные интересовались моей профессией, я всегда говорила именно это. Не правда, но и не ложь. Взгляд Адама возвращается к картине. Его карандаш скользит по холсту, и шорох грифеля переплетается со звуком моего голоса в странной симфонии.

– Я пишу столько, сколько себя помню. Мне нравится останавливать момент и будто замораживать его во времени. Помогать сохранить историю, делать все, что в моих силах, чтобы ее не забыли.

– Значит, ты пишешь исторические романы?

– Да. В каждом времени, в каждой эпохе есть свое очарование. Некоторые моменты истории по-настоящему страшные и кровавые, но даже в них есть место чему‐то светлому и чистому. Мне нравится, что своим трудом я могу показать это.

– Дашь мне когда‐нибудь прочитать одну из твоих книг?

Адам вновь переводит мягкий взгляд на меня. Его голос полнится осторожностью, с которой касаются тончайшего стекла. Одно неловкое движение – и оно треснет, разобьется на тысячу осколков, которые никогда больше нельзя будет собрать воедино. От того, насколько бережно он относится к чужому творчеству, сердце наполняется теплом.

– Может быть, – улыбаюсь я, жалея, что на самом деле не создаю истории, а лишь записываю те, что произошли в реальности.

Перед глазами мелькают тысячи сцен, которые я воображаю каждый вечер перед сном. Мне всегда хотелось поделиться ими. Когда я еще была близка с Каллиопой, бывало, мы садились по вечерам, и я рассказывала ей истории. Однажды сестра расплакалась и сказала, что это я должна быть музой эпической поэзии, а не она.

Хмурюсь и опускаю взгляд себе на колени. Пальцы безотчетно тянутся к кулону и обхватывают его. Почему я об этом забыла? Сконцентрировалась только на том плохом, что было между нами, и отвернулась от счастливых моментов. Я как будто снова вернулась в Подземное царство и стою перед тенями, ища трагедии, произошедшие за день. Отмахиваясь от всего хорошего. Только вместо трагедий – обиды и недомолвки, а вместо одного дня – вся моя жизнь.

– Откуда этот кулон? – спрашивает вдруг Адам.

Вздрогнув, я вскидываю на него глаза, но потом опускаю взгляд на кулон. Это обыкновенный диск, плоский с одной стороны и выпуклый с другой. Он украшен странными гипнотическими линиями, настолько тонкими, что они кажутся ýже волоса. В кулоне нет ничего особенного, но он для меня дороже самых дорогих украшений.

– Это подарок, – отвечаю я, вспоминая, как Зевс вручил мне его в красивой коробочке. Он был чем‐то обеспокоен, однако, стоило ему застегнуть цепочку и увидеть, как кулон прилегает к моей груди, на его лице сразу расцвела улыбка. – От человека, который мне очень дорог. Я уже и не представляю себя без этого кулона.

Сглатываю, морща лоб. Не помню, когда в последний раз его снимала. Когда он на мне, мне кажется, будто Зевс рядом.

– Ты в порядке? – встревоженный взгляд Адама бродит по моему лицу, и я, подумав секунду, неопределенно пожимаю плечами.

– Когда я просила тебя нарисовать картину, то сказала, что хочу показать ее родным.

Адам кивает и вновь принимается за набросок, а я смотрю в окно. Оно открывает вид на полуденный Париж, залитый солнцем. Этот город поражает своей утонченностью даже здесь, в спальном районе. Моя квартирка ближе к центру, но в апартаментах Адама мне нравится гораздо больше, чем в тех, которые занимаю я. Он в них живет, и это чувствуется в каждой вещи. Я же только изредка навещаю свою квартиру и не могу назвать ее домом.

– Это правда, но не полная. Я хочу впечатлить их. Хочу стать лучшей.

– Но как с этим связана моя картина?

– На