Хозяйка своей судьбы - Виктория Богачева

получу новое наказание, которое будет куда жестче предыдущего. Порой казалось, что достаточно одного неверного движения — и меня снова привяжут к позорному столбу, а мать-настоятельница будет стоять позади с тем же торжественным, довольным выражением.

Но еще сильнее я боялась остаться в этой обители навсегда...

А времени оставалось ничтожно мало. Посланник должен был прийти завтра — в последний раз.

Они появились, как и в прошлые разы, после полудня. Звонкий звук рога достиг наших ушей даже на берегу, прорезался сквозь шум, с которым волны бились о камни. У меня дернулся живот, словно кто-то сжал его изнутри ледяной рукой. Сердце застучало так громко, что я почти не слышала ничего вокруг.

Я чувствовала, как напряглась сестра Агата. Она встала, выпрямилась, огляделась. Я же по-прежнему сидела над корзиной, держа в руках скользкую рыбу, и делала вид, что занята.

А потом рванула.

Будь что будет.

Это было внезапно даже для меня. Я вскочила, выронив рыбу, которая с хлюпом ударилась о гальку. Повернулась и побежала вверх по тропе, подхватив юбку. Камешки посыпались из-под ног, зацепились за подол. Я взлетела на каменную лестницу, обогнув отвесный угол скалы.

— Стой! — услышала я за спиной.

Но я бежала, не оглядываясь, словно за мной гнался сам дьявол. Может, так и было.

Ноги скользили по влажным камням, спина обливала потом, и следы от порки нещадно щипало. В горле горело от нехватки воздуха, но я мчалась вверх.

Я влетела во двор на глазах у всех, как и неделю назад, и застала почти такую же картину: посланники от герцога, мать-настоятельница, сестра Эдмунда... Они смотрели на меня дикими взглядами.

— Генрих?! — выкрикнула я имя мертвого мужа Элеонор. — Генрих… ты… ты вернулся ко мне?!

И один из них — тот, что возвышался над остальными, как скала — повернул голову.

— Генрих! — повторила я.

Он не успел ничего сказать — только шагнул вперед, когда я повисла на его груди, схватившись руками за плащ.

— Ты жив… ты жив, милый… я знала… знала, что ты вернёшься…

Мужчина поймал меня — не мог не поймать, — а вокруг уже слышались крики, шаги, возня, потрясенные и гневные возгласы. Кто-то из сестер бросился вперед, мать-настоятельница резким голосом что-то приказывала...

Но я смотрела только на него. Только на посланника. Уткнулась лбом в его грудь и прошептала так, чтобы никто не услышал.

— Ночью... я открою внутреннюю дверь... приходите с моря... сюда, во двор...

А затем чужие руки отцепили меня от мужчины, а я, набрав в грудь побольше воздуха, продолжила голосить.

— Я знала, милый, я знала, что ты не мог меня бросить... не мог покинуть свою бедную Элеонор... ты же маркиз, сам Король благословил тебя... разве ты мог умереть на войне, мой милый Генрих?!.

Четыре сестры понадобилось, чтобы утащить меня со двора. На прощание мне удалось перехватить взгляд посланника. Он смотрел на меня с чуть нахмуренным лбом, словно размышлял о чем-то.

Глава 20

Пока меня тащили, я вырывалась и извивалась. Задравшаяся рубашка неприятно царапала спину, по коже словно прошлась наждачная бумага, но приходилось терпеть. Если не обману мать-настоятельницу, что у меня действительно помутился рассудок, эта боль покажется мне каплей в море. Поэтому я дергалась в руках сестер, как змея, не забывая подвывать и голосить.

— Пустите, отпустите же меня, мой супруг вернулся! Я должна быть с ним! Генрих, Генрих!..

Я сучила ногами сперва по земле, затем по каменным плитам, пока меня волокли. Вопреки ожиданиям, дошли мы не до кельи, а до общего зала, где проводились трапезы и молитвы. Довольно грубо меня посадили на скамью, с двух сторон придерживая за плечи, чтобы я не дергалась. Я перестала визжать и тихонько скулила, раскачиваясь и повторяя имя мужа.

Несколько минут в помещении звучал лишь мой тонкий голос да недовольное шипение сестер, а затем в трапезную, кипя от гнева, ворвалась мать-настоятельница. Подойдя, она от души отвесила мне пощечину.

— Негодная девка! Как ты только посмела! — воскликнула она, исходя злобой.

Я дернула головой и посмотрела на нее настолько пустыми глазами, насколько могла.

— Но там же мой муж, — пропела с блаженной улыбкой. — Там Генрих, вы видели его? Он ко мне вернулся!

Зарычав, она ударила меня второй раз, и голова дернулась в другую сторону. Перстнем мать-настоятельница задела губу, и по подбородку засочилась тонкая струйка крови.

— Отпустите меня к мужу, пожалуйста? — щеки пылали от ее ладоней, ведь била она мастерски, с оттяжкой, но я упрямо продолжала притворяться. — Теперь же уже можно? Я смиренно приняла свое наказание, и Небесная Матерь меня простила. Вернула мне мужа... — и я закачалась вперед-назад.

Вокруг уже собралась толпа, по которой поползли шепотки. Боковым зрением я отметила, что многие осеняли себя символами веры и смотрели на меня с ужасом. Это хорошо. Это правильно. Лучше ужас, чем подозрение.

— Элеонор! — жёсткие пальцы настоятельницы впились в мои плечи как клешни, и она затрясла меня, что было сил. — Смотри мне в глаза! В глаза!

Ее властный пробирал до самых костей, заставляя подчиниться. Послушно я выполнила ее приказ, часто моргая и продолжая улыбаться блаженной улыбкой. Я чувствовала, что кровь из разбитой губы стекала по подбородку, но не пыталась ее стереть, чтобы не разрушать свою легенду.

— Где ты, девочка?

— В обители святой Катарины... — промямлила я.

— Зачем ты бросилась к барону Стэнли? — строго спросила мать-настоятельница.

Сердце гулко и быстро стучало о ребра. Говорить с этой женщиной — все равно, что входить в клетку к дикому зверю. Ее взгляд выпивал душу, заставлял желудок ухать к ногам и закручиваться узлом.

— Это мой муж Генрих, маркиз Равенхолл. Вы не узнали его? И правда, вы же, верно, и не встречались никогда, — я улыбнулась снисходительно и вздохнула. — Так когда я смогу вновь его увидеть?

— Что ты шептала ему?

— О том, как сильно ждала и счастлива видеть его живым...

Несколько бесконечных, мучительных секунд мать-настоятельница всматривалась мне в глаза. Она даже схватила подбородок одной рукой и подвинула ближе к своему лицу и принюхалась ко мне, словно могла учуять ложь. Затем резко, зло отпустила, оттолкнула мою голову и отошла. Жестом подозвала к себе старших сестер, и не без злорадства я отметила, что Агата, которая упустила меня на берегу, приблизилась к ней с опаской, съежившись всем телом и втянув голову в плечи.

Мне ее не было жаль ничуть.

Чтобы не выдать ненароком свою заинтересованность в их беседе, я нарочно отвернулась и принялась смотреть в сторону, прислушиваясь