Хозяйка своей судьбы - Виктория Богачева

изо всех сил, но в трапезной было слишком шумно, потому как все перешептывались. На меня поглядывали и с ужасом, и с неприязнью, и с сочувствием, и со страхом, а приближаться никто не осмеливался.

—... головой ослабела?

—... белая кость, слишком нежная, слишком слабая...

—... притворщица... от одной порки разума не лишаются...

Чужие голоса доносились со всех сторон, и я старалась не обращать на них внимание. Лишь продолжала блаженно улыбаться и раскачиваться взад-вперед, царапая и царапая кожу. Проклятые грубые тряпки...

—... убогих грешно обижать... Небесная Матерь учит нас всепрощению… — сказал кто-то, и я быстро опустила голову, опасаясь, что довольный блеск во взгляде меня выдаст.

Не знаю, чем бы все решилось, если бы вбежавшая в трапезную послушница ни окликнула мать-настоятельницу.

— Пришло послание от маркиза! — задыхаясь от быстрого бега, выпалила да. — Птица смогла долететь!

— Не ори, дура, — сурово отчитала ее мать-настоятельница.

Колеблясь, она бросила в мою сторону быстрый взгляд. По телу прошла дрожь; казалось, она видела меня насквозь и ни на грош не поверила в то, что я тронулась рассудком.

— Отведите ее в келью да не оставляйте одну. Чтобы не начала на каждого встречного кидаться, — вынесла она вердикт, кивнув кому-то из сестер. — А ты, — колючий взгляд на Агату, — еще ответишь за свою оплошность.

Та проблеяла что-то, униженно приседая и сгибаясь, но мать-настоятельница не удостоила ее вниманием. Она повернулась к сестре, что вбежала в обитель, и бросила сквозь зубы.

— Ступай за мной.

Никто не решался проронить ни звука, пока она не покинула трапезную, но стоило ей ступить за порог, как заговорили все разом. Дышать стало легче, воздух уже не казался таким наэлектризованным, спертым и тяжелым. Он больше не душил, не давил на плечи, не заставлял пригибаться к земле.

Поистине пугающей женщиной была мать-настоятельница.

Я же не смела поверить своей удаче. По телу волна за волной проходила дрожь, и я почти не притворялась, что не могу идти, когда меня вновь подхватили под руку и повели в келью. Ноги действительно не слушались. Напряжение, что сковывало грудь, медленно отступало, но ему на смену приходил страх.

Ведь ничего еще не закончено... самое опасное — впереди.

В келье меня не оставили одну. Беатрис еще не вернулась с работы на кухне, и поэтому вместо нее на тюфяк уселась старшая сестра из приближенных матери-настоятельницы. Сухопарая, с жилистым лицом, застывшем с одним выражением подобно маске.

Верная своей игре, я послушно устроилась на тюфяке и лишь периодически спрашивала у нее, скоро ли мне будет позволено вернуться к мужу. А у женщины был такой пустой, равнодушный взгляд, что никак я не могла понять, верит ли она мне? Или считает притворщицей?..

Когда же я не изображала из себя блаженную, то размышляла, от какого маркиза пришло письмо. Уж не от Роберта ли? Земли, на которых стояла обитель, принадлежали ему. Мать-настоятельница приходилось ему теткой по матери. Логично просить у него защиты или покровительства.

Только я сомневалась, что этот трус и насильник откликнется на зов.

Старшая сестра не выпускала меня из поля зрения и не отвлекалась. Даже когда я делала вид, будто дремлю на тюфяке, она все равно сидела рядом и смотрела на меня, напоминая надзирателя в камере смертника.

Наступил вечер, и небо, которое виднелось в узенькой бойнице в келье, потемнело. Неотвратимо приближалась ночь, и я должна была выбраться во внутренний двор обители любой ценой. А это означало, что я должна избавиться от своей надзирательницы.

В какой-то момент я принялась тихо стонать. Сперва еле слышно, потом громче. Легла на бок, поджав ноги, и прижала ладонь ко лбу. Выждала немного и перевернулась на спину, глотая невольно выступившие слезы, и изогнулась, будто тело крутит и ломает лихорадка.

— Мне нехорошо, — выдохнула. — Голова… болит. Жжет. Воды... пожалуйста…

Женщина не шелохнулась. Тогда я начала дышать чаще, глубже, как перед обмороком. Изобразила, что меня тошнит. Потом затряслась мелкой дрожью, словно в ознобе.

— Я… я не могу… — выдавила, задыхаясь, — мне… не могу дышать… воды…

Никакой реакции. Старшая сестра продолжала сидеть, будто и не слышала меня вовсе, будто была каменной статуей с безразличными глазами. Ее молчание начало пугать по-настоящему. А если она и вправду решит, что я просто вру?

Что делать тогда?..

Но я уже рискнула всем. И уже была так близко, что не могла ни остановиться, ни отступить.

Поэтому я закатила глаза, изогнулась дугой и с силой ударилась плечом о край тюфяка, намеренно неудачно, так, чтобы съехать вниз и рухнуть на пол. Лбом — прямо в холодные камни. Распласталась, как тряпичная кукла. Взвыла искренне, потому что боль была настоящей, а потом застыла, не шевелясь, и принялась считать про себя до пяти.

Один… два…

Тишина.

Три… четыре…

Потом услышала, как женщина пошевелилась. Зашелестела одежда, и щекой, которой прижималась к ледяному, грязному полу, я почувствовала слабую вибрацию.

— Небесная Матерь, — выдохнула сестра наконец. — Не вздумай здесь помереть, настоятельница спустит с меня шкуру.

Я вздрогнула от грубого прикосновения к плечу. Женщина тряхнула меня, наклонилась и приложила ладонь ко лбу.

— Лихоманка, что ли… — пробормотала она с досадой. Потом выпрямилась и недовольно бросила сквозь зубы. — Сейчас воды принесу.

И ушла.

Я подождала. Считала удары сердца. Один… два… три… За дверью воцарилась тишина, и лишь тогда я поднялась, как подстреленная птица, и, пошатываясь, дернулась к двери, открыла ее и нырнула в темноту коридора.

Я вздрагивала от каждого шороха, грудь сдавило страхом так, что стало трудно дышать. Казалось, даже собственный пульс звучал, как набат. Где-то пробежала крыса, щелкнула щеколда, хлопнула из-за ветра ставня — и я чуть не вскрикнула.

Но все же добралась до кухни, в темноте нащупала дверь во двор, отворила ее и шагнула наружу. Ночной воздух обжег лицо сыростью и холодом, а на небе не было ни звезд, ни луны, только чернота, и лишь море шептало и билось где-то внизу. Порыв ветра взъерошил короткие волосы и пронзил до костей, и я поежилась.

Тропа по двору к еще одной двери петляла между постройками и казалась длиннее, чем я помнила. Внутреннюю калитку я нашла вслепую. Деревянная щеколда поддалась с тихим шелестом. За ней открылся узкий проход, ведущий к внешнему двору — туда, где я надеялась встретить барона Стэнли, посланника герцога.

Я боялась, что он не пришел. Что не понял. Что посчитал меня сумасшедшей. Что все было зря. Тогда путь у меня был один. Вниз в бушующее море.

Но потом я увидела его.

Он