Космонавт. Том 5 - Феликс Кресс

После общих вводных пошла конкретика. Нам в общих чертах рассказали, где состоится первая явка, кто с кем начинает, какие тренажёры закреплены за нами в первую очередь, когда и как часто будут проходить специальные медосмотры, какие лекции останутся без изменений, а какие добавятся.

Я записывал тезисно в конспект, стараясь не упустить важных деталей. На память я не жаловался, но предпочитал важные вещи фиксировать на бумаге. Мало ли что.

И, судя по шороху бумаги, мой подход разделяли если не все, то многие.

Долго раскачиваться нам не дали. После того как закончился инструктаж, нас отправили в соседнюю аудиторию на первое теоретическое занятие. Как говорится, сразу с места в карьер.

Там уже были подготовлены материалы по ЛОК, ЛК и общей схеме Л-3. На доске был начерчен профиль полёта от старта до возвращения: земная орбита, разгон, перелёт, лунная орбита, разделение, спуск, взлёт, стыковка, обратный путь. Если очень грубо и очень обобщённо, перед нами схематично изобразили всю лунную программу.

Занятие вёл инженер из бывшего ЦКБЭМ (Центральное конструкторское бюро экспериментального машиностроения), которое ныне входило в состав ЕККП.

По его виду я понял, что он давно перестал делить космонавтов на «легенд», «талантов» и «молодых перспективных». Для него мы были просто людьми, которым нужно объяснить, как работает та или иная техника, чтобы мы потом смогли сидеть в ней и желательно не сломать там всё к чертям собачьим.

Начал он с ЛК (лунного корабля).

— Вот это — ваша главная головная боль на данный момент, — ткнул он в первый плакат. — Всё остальное можно пережить. Но здесь ошибиться будет особенно дорого.

И дальше пошло объяснение по делу: масса, развесовка, запас по топливу и так далее.

Потом дело дошло до ЛОК (лунного орбитального корабля). Говорили нам пока общие вещи по стыковке и распределению функций. Более подробно мы будем изучать это во время других теоретических лекций. Ну и на практике, само собой.

В общем, так и прошёл наш первый день — в основном за партами. Следующие дни прошли не менее плотно: с утра — теория. Потом шли привычные нам тренажёры. Снова теория. Затем медицина, где нас обследовали ещё более тщательно, чем прежде. Вот теперь уж точно на моём теле не осталось и миллиметра, который обошли стороной медики.

Но упор был всё же на теорию. Всё вертелось вокруг одного и того же: где именно слабые места у того или иного аппарата, сколько резервов, как распределять работу внутри тройки, когда командир обязан брать решение на себя, а когда, наоборот, лучше не давить и дать каждому отработать своё.

Отдельным блоком шли «Союзы».

Нам впервые прямым текстом сообщили, что вся линия 7К-ОК изначально задумывалась не просто как очередной пилотируемый корабль, а как отработка сближения и стыковки для будущих лунных программ. То есть, по сути, весь предыдущий опыт по «Союзам» должен был теперь работать на Луну, а не существовать сам по себе. Хоть и претерпел некоторые изменения.

Потихоньку я начал делать то, что уже не раз делал раньше, — аккуратно и дозированно внедрял подход и знания будущего в нынешних реалиях. С чем-то соглашались сразу. Местами скептически кривились. А иногда и вовсе говорили, что и так собирались сделать то же самое. Мол, без сопливых разберёмся. Меня это не волновало. Пусть хоть под своим именем потом пускают. Лишь бы работало.

В этот период я окончательно осознал масштаб изменений. Огромная машина под названием «советская космонавтика» разогналась до невиданных скоростей. Благодаря нововведениям, смещению акцентов, корректировке некоторых подходов к работе, мы сейчас сильно опережали тот Советский Союз, который я помнил.

Благодаря единому управлению ушла бесконечная возня с согласованиями и лишними спорами, которые сильно тормозили развитие в той, другой, исторической линии. Поэтому сейчас стали возможны те вещи, о которых можно было только мечтать тогда. И это несказанно радовало. Всё не зря.

Через пару недель нас впервые пустили на комплексные тренажёры.

Вот там сразу выскочила извечная разница теории и практики. Потому что, сидя за столом, можно быть умным, можно быть убедительным, можно даже выглядеть гениальным. Но в макете кабины, где каждая секунда расписана, каждая команда чего-то да стоит, а рядом ещё двое таких же упёртых мужиков, всё становится на свои места.

Быстро выяснилось, что у каждого из нас троих разные огрехи.

Как и в любом коллективе, у нас шла притирка в группе. Раньше можно было быть очень сильным индивидуально и этим многое компенсировать. Теперь это перестало работать. Сейчас всё строилось на связке. Если косячит один, огребают все.

Так-то я умел работать в команде. Считай, большую часть прошлой жизни я провёл именно в командной работе. И тем не менее у меня случались осечки. Чаще всего они были связаны с тем, что я привык действовать и принимать решения как командир экипажа. Поэтому зачастую бежал впереди паровоза.

Думать на полшага вперёд — навык сам по себе полезный. Но связке — опасный. Потому что слишком часто уходишь мыслями вперёд и начинаешь хуже слышать тех, кто рядом. За что и огребал от Гагарина, пусть и мягко.

У Волынова оказалась другая болячка. Работал он чисто, спокойно, аккуратно и без моей спешки. Но при этом он часто молча брал на себя больше, чем от него требовалось. Увидел, что можно сделать, — сделал. А вот сообщить об этом забывал. Из-за чего мы иной раз выполняли одну и ту же работу два, а то и три раза.

Но проблема была не только в этом. Привычка брать на себя лишнюю нагрузку без предупреждения хороша только до первого серьёзного сбоя. В нештатной ситуации такие молчаливые подвиги обычно заканчиваются плохо.

Когда это озвучили, Волынов только кивнул, а на следующий день работал уже иначе.

Стоит отдать должное, Гагарин в роли командира экипажа оказался очень хорош. Он цепко держал общую картину целиком, направлял и, если было необходимо, точечно исправлял, если что-то пошло не так.

Юрий Алексеевич не лез в каждую мелочь, не устраивал показательных разборов полётов на пустом месте, не пытался играть в сурового наставника. Просто он хорошо чувствовал, где нас уводит в сторону, и пресекал это сразу.

Спокойно и без лишних слов. Сказал, мы услышали и пошли дальше. Такой стиль работы я ценил и уважал. Его же я придерживался и в прошлой жизни.

Постепенно нас начали гонять по более узким вещам. Нас не просто заставляли заучивать схему и определённые сценарии, как это было у наших американских коллег, мы должны были