Двадцать два несчастья. Том 9 - Данияр Саматович Сугралинов

Вскоре Леха нашел скамейку под козырьком закрытого цветочного магазина, смахнул снег рукавом пиджака и с кряхтением сел, вытянув ноги. Мы подтянулись следом, и с полминуты никто ничего не говорил, потому что после такого вечера тишина казалась единственно правильным продолжением.

Сашка сидел, привалившись к спинке и запрокинув голову, и смотрел в небо, откуда сыпал и сыпал снег. Потом бросил на меня взгляд и негромко, ни к кому не обращаясь, задумчиво произнес:

— А я вот думаю, что отец мой тоже такой был. Спокойный, никогда не кричал, даже голос не повышал, а все почему-то слушали. И слушались. Харизма такая.

Леха, не поняв, о ком он, но уловив тему, повернулся к нему и фыркнул.

— У меня батя автослесарь, — сказал он. — Просидел сорок лет в одном гараже. Когда я в институт решил поступать, он посмотрел на меня как на больного и говорит: иди лучше ко мне, сынок, руками научу работать, а не бумажки эти твои перекладывать. В гараже дело верное, лучше синица в руках…

— И что? — спросил Сашка.

— Что-то… Закончил я универ, пошел в аспирантуру, — пожал плечами Леха. — А отец теперь всем соседям по гаражам рассказывает, что сын у него ученый. Хвастается, блин.

Сашка хмыкнул, и даже Елисей улыбнулся, коротко, одним уголком рта.

— А у тебя? — спросил Леха, повернувшись к нему.

Елисей помолчал, прежде чем ответить, и принялся вертеть в пальцах зажигалку, хотя никто из нас не курил. Похоже, прихватил чью-то со стола.

— Папа ушел, когда мне было двенадцать, — сказал он тихо. — Другая семья, другой город. Звонит на день рождения. Иногда забывает.

Леха положил ему руку на плечо и ничего не добавил.

Сашка подался вперед, уперся локтями в колени и уставился на свои ботинки, облепленные мокрым снегом.

— Мой тоже ушел, но потом. Когда матери не стало. И я ему сказал, что он предал ее, — проговорил Сашка глухо и тяжко вздохнул. — Прямо в лицо сказал, выплюнул прям. А он стоял и молчал. И я уехал и больше не позвонил. И не слышал его больше никогда. Он звонил, а я не отвечал. Не хотел. — Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. — А потом он умер.

Снежинки оседали на его темные волосы и сжатые кулаки, а он не стряхивал, будто не замечал.

— И вот теперь я тут сижу пьяный и рассказываю это незнакомым людям, — сказал он, и в голосе была злость, направленная целиком внутрь, на самого себя.

Я подождал, пока повиснет тишина, и ответил:

— Думаю, он молчал, потому что ты был прав, а признать вслух не смог. Бывает так: чем больше кого-то любишь, тем труднее сказать. А твою маму он любил больше жизни. Ее, тебя и Марусю.

Сашка повернул голову и посмотрел на меня в упор, неверяще, но с надеждой.

— Он тебе это говорил? — тихо спросил он.

— Да, — соврал и в то же время не соврал я.

Он отвел взгляд, стиснул зубы и несколько секунд сидел неподвижно, удерживая что-то, чему не собирался давать выход. Потом медленно разжал кулаки, выдохнул и полез во внутренний карман куртки. Достал плоскую металлическую фляжку, отвинтил крышку и поднял на уровень плеча.

— Парни Гочи подогнали свой коньяк на память, — сказал он. — Давайте за наших отцов? Матерей мы все любим, а вот отцов… Только когда они уходят.

Сашка отпил и передал Лехе. Тот принял, отпил и сунул Елисею, который, помедлив секунду, сделал глоток и протянул фляжку мне. Коньяк обжег горло, я вернул фляжку Сашке, и он завинтил крышку и убрал обратно в карман.

Мы посидели еще с минуту, и никто не произнес ни слова, потому что добавлять было нечего.

Леха первым поднялся со скамейки и скорбно объявил, что вызвал такси, причем так, будто будь его воля, он бы продлил эту ночь еще на сутки. Обнял Сашку, которого знал от силы часов пять, потом меня, потом Елисея, и каждому сказал что-то одобрительное и бессвязное. Елисей пошел следом, на ходу промахнулся мимо задней двери подъехавшего такси, схватился за ручку передней, извинился перед водителем и со второй попытки все-таки неуклюже забрался куда нужно. Леха помахал нам через заднее стекло, машина мигнула поворотником и уехала.

Мы с Сашкой остались вдвоем на пустом тротуаре, и снег валил, засыпая следы. Оба вызвали такси — он к Марусе, а я — в свой отель.

Пока ждали, Сашка постоял, засунув руки в карманы, и когда я уже собирался прощаться, повернулся ко мне.

— Серега, — сказал он. — Спасибо тебе… Нет, ты не подумай, не за деньги, не за адвоката. За слова про отца. Капец как мне важно было это услышать. Ты даже не представляешь. Вся жизнь перевернулась.

Он протянул руку, и я пожал ее, а он подержал секунду и отпустил. Потом развернулся, поднял воротник куртки и сел в подъехавшее такси.

Мое прибыло через минуту. В салоне я откинулся на заднее сиденье и закрыл глаза. Машина тронулась, навигатор монотонно диктовал повороты, а за окном проплывала ночная Москва, припорошенная свежим снегом, тихая и равнодушная к моим переживаниям и приключениям.

Отель «Сущевский Сафмар» на Сущевском Валу оказался большим прямоугольным зданием со стеклянным фасадом, из тех, где останавливаются командировочные. Ночной портье за стойкой поднял голову от монитора, оформил ключ-карту без лишних вопросов и пожелал спокойной ночи. В пустом лобби горел приглушенный свет, а ковролин глушил шаги так, что я слышал только собственное дыхание.

Номер на шестом этаже выглядел именно так, как я ожидал: бежевые стены, огромная кровать, рабочий стол у окна с видом на заснеженную улицу. Я в три глотка выпил бутылку минералки, поставил еще одну рядом на стол, чтобы утром не бегать, включил электрочайник и сел на край кровати, собираясь дождаться кипятка. В горле начало першить, и мне хотелось смягчить его горячим чаем, благо в номере были пакетики. Признак наступающий простуды, но оставался шанс, что за хороший сон организм переборет инфекцию.

В этот момент телефон в кармане коротко звякнул. Я достал его и увидел сообщение: «Спокойной ночи, Сережа. Рада знакомству. Кира».

Вздохнув — не надо было делиться контактами, трезвеющий я поставил телефон на зарядку и прилег дожидаться, пока