Мой истинный олень - Эвелина Шегай

Так почему же Шикаяма не мог быть столь же зрелым в свой семьдесят один год?

— Ваш взгляд… изменился, — он снова повернулся к ней и ещё сильнее приблизился, почти коснувшись носами. — Мне это воспринимать как приглашение?..

— Какое ещё приглашение? — смущённо усмехнулась Аяка, а в следующую секунду ощутила нежное прикосновение мягких губ.

18 глава: Бессонная ночь

Робкий поцелуй словно спрашивал разрешения, несмело интересовался: имел ли он право надеяться на взаимность? Невинные, почти детские прикосновения убаюкивали беспокойство, внушая мысль, что рядом с ним ей не о чем тревожиться. И она обняла Шикаяму за шею, зарывшись пальцами в мягкие волосы на затылке. Приоткрыла рот, впуская жар, растёкшийся по жилам, и почувствовала, как уже привычная большая ладонь с длинными пальцами легла на её грудь и слегка ту сжала.

И эта вольность послужила отрезвляющей оплеухой. Аяка оттолкнула сопляка, не упустившего шанса её вновь облапать, и удивлённо на него уставилась, поскольку он замер с плотно зажмуренными глазами.

— Что ты делаешь?..

— Бить не собираетесь? — Шикаяма приоткрыл один глаз.

— То есть ты хватаешь меня за грудь с полным осознанием, что за это получишь?

— Не могу устоять, — признался он и обаятельно улыбнулся. Эта его нагловатая улыбочка, словно заявляющая о блестящей победе в любовном сражении, задевала в ней потайное местечко, о существовании которого она успела позабыть. Заставляла ощущать себя снова молодой и безрассудно влюблённой.

Сев к нему боком, она уставилась на огонь, не понимая, как выкручиваться из этой ситуации. Зачем вообще ответила на поцелуй и дала ему надежду? А главное, что происходило с её собственным сердцем? Почему оно продолжало ёкать от смазливых улыбок какого-то юнца?

— Так вы поняли, что я — ваша истинная, когда увидели мою грудь? Или когда её пощупали? — ехидно поинтересовалась Аяка, напоминая себе, почему расслабляться рядом с ним было глупой идеей.

— Нет. Это просто мой фетиш.

— Фетиш?

— Люблю красивую женскую грудь.

— А кто её не любит из мужчин, — фыркнула она.

— У каждого свой фетиш. Кто-то любит пышные попы, кто-то длинные и стройные ноги, а кто-то ярко-красные губы. Ещё могут возбуждать отдельные предметы одежды или привычки. Я же неравнодушен к груди: высокой, круглой и близко посаженной. И ваша именно такая. Она идеальна. Поэтому мне так сложно себя контролировать.

— Какой-то вы сегодня излишне болтливый, — смущённо пробормотала Аяка. И когда только успел настолько детально разглядеть её грудь? Говорил так, словно видел ту в неглиже. — Как какой-нибудь маньяк или извращенец

— А ещё мне безумно нравятся подмышечные впадины. Особенно, когда женщина вспотеет. Такие солёненькие на вкус… Дадите, пожалуйста, облизать вашу подмышку?

Кинув на него испуганный взгляд, она медленно привстала и отсела подальше. После таких странных слов ни то чтобы рядом сидеть не хотелось, казалось небезопасным просто в одной пещере с ним оставаться. Да в этом омуте не какие-то там безобидные чёртики водятся, а целые чёртища.

Хочет вылизать её потные подмышки? Святая корова, какие откровения от него тогда дальше следовало ждать?

— Шучу, — фыркнул Шикаяма и рассмеялся.

— Не шутите, у вас не получается!

— Привёл пример реального извращения, чтобы глупости не говорили, — попытался объяснить он, а не заметив с её стороны реакции, добавил: — Простите, не думал, что вас так легко напугать.

— Да меня сейчас и пугать не надо, я и так вся на нервах…

— Простите, — Шикаяма резко перестал улыбаться, по всей видимости, почувствовав себя виноватым.

Со стороны леса тянул сквозняк, противно холодящий поясницу. Но Аяка из принципа не хотела возвращаться на тёплое местечко вблизи неудачливого шутника. А он вдруг озаботился своими вещами. Стал их щупать и перекладывать на тот участок каменного пола, где до этого она сидела — ровно напротив входа в пещеру по другую сторону от костра. Ещё и разложил, будто постель приготовил. Спать собрался?

— Госпожа Ито, пожалуйста, вернитесь, — Шикаяма энергично похлопал по подобию лежака, будто собачку подзывая. А потом ещё и по-своему трактовал её угрюмое молчание: — Если хотите, я отсяду.

Отсесть дело нехитрое, а что Аяке потом с ним делать, если он сам простынет? Нет, не дело несмышлёныша морозить. Да и ведёт он себя как и прежде. Вряд ли рискнёт к ней приставать.

— Всё в порядке, просто держи свои руки при себе, — проворчала она, возвращаясь на прежнее место и послушно присев на настил из джинсов. Всё же на чём-то сидеть приятнее, чем голой попой на каменном полу. Не так впивается в кожу мелкий щебень.

Время тянулось невероятно долго, бесполезный в этой глуши телефон она намеренно не трогала, чтобы не разряжать и без того полудохлую батарею. Да и смысла не было носиться по пещере в поисках сигнала — тот пропал ещё на полевой дороге.

Шикаяма снова превратился в молчуна и не реагировал на её попытки завести беседу. Говорил коротко и пространно, так, что не ухватиться и не развернуть диалог. В конце концов, Аяка бросила это занятие: не хочет поддерживать беседу, ну и пёс с ним.

В наступившей тишине её постепенно начало клонить в сон. Может, из-за пережитых накануне ярких эмоций, а может, из-за отсутствия нормального сна на неделе — спала урывками по два-три часа, чтобы успеть закрыть все срочные заказы. То, что изделие из ткани викуньи для госпожи Сагидайго они будут делать долго, даже не сомневалась.

В какой-то момент почувствовала, что её аккуратно уложили на настил из одежды и даже чем-то накрыли. Но этого оказалось недостаточно: Аяка всё равно не могла окончательно провалиться в сон, но и полноценно бодрствовать не хватало сил. Она застряла где-то посередине. Ощущала, что потихоньку всё больше замерзала даже чем-то укрытая и с перегретыми костром ногами. А потом её вдруг обняли сильные руки, прижали к горячей груди и, наконец-то, стало хорошо.

Проснувшись от голосистого пения птиц, Аяка сонно приоткрыла глаза и увидела в нескольких сантиметрах лицо Шикаямы. Он лежал рядом, прижимая её к себе даже во сне так тесно и сильно, что она толком пошевелиться не могла. Одна лишь правая рука, лежавшая у него на талии,