Владычица Авалона - Мэрион Зиммер Брэдли

– А ты завершишь первую ступень обучения у друидов… Она задержала его руку в своей чуть дольше, чем нужно. Пальцы ее поначалу казались прохладными, но теперь между молодыми людьми разливалось незримое тепло. Гавен внезапно вспомнил про еще один обряд посвящения, отмечающий вступление во взрослую жизнь, и по жаркому румянцу на щеках девушки понял, что она думает о том же самом. Шианна резко выдернула руку.

В ту ночь, перебирая в памяти события дня, прежде чем уснуть, Гавен понял сердцем: то, что происходит между ними, это больше чем дружба – и обещание дано.

Минул год, а потом еще одна зима, да такая дождливая, что вся долина Авалон превратилась в разливанное море слякоти, а озеро плескалось у самых порогов хижин болотного народа. Гавен, спускаясь навестить отца Иосифа, поскользнулся в жидкой грязи и, чертыхнувшись, едва не упал. С тех пор, как голос у него начал ломаться, он уже не так часто пел на службах, но отец Иосиф в молодости много попутешествовал и знал не только иудейскую музыкальную традицию, но и теорию музыки греческих философов, и они с мальчиком с удовольствием сопоставляли то и другое с древним знанием друидов.

Но, заглянув в церквушку, Гавен не обнаружил там отца Иосифа.

– Он молится у себя в хижине, – заявил брат Павел; его длинное лицо от неодобрения вытянулось еще больше. – Господь послал ему лихорадку для умерщвления плоти, но постом и молитвой он всенепременно очистится.

– А можно его повидать? – спросил Гавен. В горле у него стеснилось от тревоги.

– От нехристя ему ничего не надобно, – отрезал монах. – Приходи к нему как сын Христов, и встретишь добрый прием.

Гавен покачал головой. Если сам отец Иосиф не настаивал, чтобы он стал назарянином, уж брат Павел-то его точно не обратит!

– Полагаю, благословение от «нехристя» ты ему передавать не станешь, – процедил он сквозь зубы, – но надеюсь, у тебя хватит сострадания сказать отцу Иосифу, что я сочувствую ему в его недуге и шлю ему свой сердечный привет.

После такой тяжкой зимы все обитатели Авалона заметно исхудали. Гавен, правда, здорово вымахал и раздался в плечах – мальчишке его возраста помешало бы расти разве что полное истощение, думала про себя Кейлин, наблюдая за воспитанником во время церемоний, отмечающих приход Весны. Ему уже исполнилось семнадцать; высокий рост он унаследовал от родни своей матери. А вот волосы после бессолнечной зимы поменяли оттенок на темно-русый, как у римлян. Челюсть стала шире, и зубы уже не казались несоразмерными; волевой подбородок и нос с горбинкой заключали в себе нечто орлиное.

Физически Гавен вполне возмужал; он был очень хорош собою, хотя сам, по-видимому, этого не сознавал. Он играл на арфе во время церемоний; его длинные искусные пальцы уверенно порхали по струнам. Но в глазах читалась настороженность, как будто он до сих пор опасался сделать что-то не так.

«Это просто возраст такой – или я была с ним слишком строга, требуя от ребенка слишком многого?» – гадала про себя жрица.

Позже она призвала юношу к себе.

– Ты очень вырос, – промолвила она и неожиданно для себя самой почувствовала неловкость, встретив его ясный взгляд. – И на арфе выучился играть мастерски. Ты все еще занимаешься музыкой с отцом Иосифом?

Гавен покачал головой.

– Отец Иосиф занедужил вскорости после зимнего солнцестояния. Я несколько раз пытался его навестить, но меня к нему не пускают. Говорят, он уже не встает с постели.

– Мне они отказать не посмеют! – воскликнула Кейлин. – Я пойду прямо сейчас, а ты будешь сопровождать меня.

– Почему ты мне не сказал, что отец Иосиф болен? – спросила она по дороге вниз.

– Ты всегда так занята… – Заметив, как она изменилась в лице, Гавен прикусил язык. – Кроме того, я думал, ты знаешь.

Кейлин вздохнула.

– Прости меня – нечестно с моей стороны вымещать на тебе свои тревоги. Или винить тебя за то, что ты сказал мне правду. Порою у меня такое ощущение, что каждый миг кто-нибудь да требует моего внимания, и день и ночь напролет, но надеюсь, я всегда сумею найти время для тех, кто действительно во мне нуждается. Знаю: я уже давным-давно не разговаривала с тобой по душам, а теперь ты уже скоро принесешь обеты, подобающие друидам. Как время-то летит!

Они обогнули круглую хижину, выстроенную для жриц, хранительниц Кровавого источника и посаженного там же сада, и зашагали дальше по тропе, что вилась по возвышенности. Христианская часовня была крыта соломой, так же, как и все прочие постройки, но над ее первым ярусом поднимался еще один, в виде конуса, так что она казалась двухэтажной; в окружении жилых хижин она походила на курицу-мать среди своих цыплят. Молодой монашек подметал тропу: за ночь ветер расшвырял по ней палую листву. При виде гостей юнец поднял голову и поспешил им навстречу.

– Я принесла отцу Иосифу варенья и сладких лепешек. – Кейлин указала на корзинку. – Ты меня к нему проводишь?

– Брату Павлу это не понравится… – нахмурился было монах, а затем решительно встряхнул головой. – Ну и пусть его! Может, отец Иосиф хоть твоего угощения отведает, а то нашу грубую пищу его нутро уже не принимает. Если ты уговоришь его подкрепиться, мы все тебя благодарить будем; скажу тебе как на духу, с тех пор как мы отпраздновали Христово рождение, он ест – как птица клюет.

Монашек провел гостей к одной из круглых хижин, размером не больше остальных, хотя тропа к ней была выложена побеленными камешками, и приподнял кожаный полог.

– Отец, к тебе пришла Владычица Авалона. Впустить ли?

Кейлин заморгала: после яркого весеннего солнца глаза не сразу привыкли к полумраку. Отец Иосиф лежал на соломенном тюфяке на полу, рядом тускло мерцала лучина. Монашек приподнял старика, подложив ему под спину несколько подушек, и принес для Кейлин трехногий табурет.

«Да он и впрямь на птицу похож», – подумала жрица, беря старика за руку. Его исхудавшая грудь едва приподнималась; последние искры жизни, что еще теплились в этом немощном теле, сияли разве что в глазах.

– Мой добрый друг! – тихо проговорила гостья. – Что с тобою?

В воздухе прошелестело что-то похожее на смех.

– Ты ведь и сама все видишь, о мудрая жрица! – В ее взгляде отец Иосиф прочел все то, что гостья не хотела произносить вслух, и улыбнулся. – Но ведь и в твоем ордене посвященным дано понять, когда наступает пора уйти. Мой срок на исходе, и я тому рад. Я снова увижу Господа… – Он ненадолго замолчал, уйдя в себя и улыбаясь тому, что открывалось его внутреннему