Товарищ военврач 2 - Олег Дмитриев

В той, прошлой жизни, в клинике, куда привозили пациентов с расслоением аорты, такое и вправду бывало. Там это были редкие случаи — в основном пожилые гипертоники с многолетним стажем, у которых стенка сосуда истончалась почти до до прозрачности и рвалась, выпуская кровь в плевральную или брюшную полости. Да, мужики в возрасте, особенно курящие, составляли подавляющее большинство. И привычки следить за здоровьем у наших людей не было ни сейчас, ни потом, и везло только тем, кто попадал на стол случайно, с другими диагнозами, а расслоение обнаруживалось попутно. Там были эндопротезы, шунты, стенты. Здесь, в сорок первом, не было ничего. А аневризма была, до тех пор, пока не лопнула, превратив живого человека в мёртвого. Вспомнилось, что это заболевание в какой-то из статей романтично назвали «тихим убийцей». Послушал бы тот автор этот вой, который сопровождал разрыв, посмотрел бы на исцарапанную бледную грудь. Теперь тихим был не убийца, а жертва. Даже окажись я у стола в момент, когда кровь из самой большой артерии человеческого тела хлынула внутрь, шанс всё равно был бы минимальным. Даже в моём времени после операций, проведённых в клиниках, оборудованных несравнимо лучше, шансы, если мне не врала память, были меньше тридцати процентов. Сейчас шансов не было совсем.

— Пойдём, Оксан, — позвал я военфельдшера, что замерла с одной натянутой перчаткой.

— А… брюшная или грудная аорта, Иван Николаевич? — уточнил зачем-то Соболев.

— Да какая теперь разница, — пожал плечами я. — Патологоанатом расскажет.

— Он же шутил с утра… — губы санитара дрожали. — «Достанут пульку — и обратно поеду, громить врага», говорил.

— Ошибся он, браток, — тряхнув головой и резко, с хлопком, стянув перчатку, отозвалась Оксана. — Сам смотри, не ошибись. Доктор сказал — в морг, значит, в морг.

Я вздрогнул и покосился на неё. Интересно, этот старый врачебный анекдот уже был известен, или случайно так совпало?

— Иван Николаевич, — сказал Соболев, и его голос снова обрёл привычную деловую твёрдость. — У меня через час ещё один «брюшник». Тяжёлый, с проникающим осколочным. Вы не могли бы ассистировать? Я наслышан о вашей технике, и, признаться, хотел бы увидеть её в деле.

Я посмотрел на часы на стене. Была половина второго, но чувство времени давно притупилось. Когда работаешь почти без перерыва, сутки сливаются в один бесконечный день, и только смена света за окном напоминает о том, что ночь сменяет утро, а утро — вечер. А если окна зашторены, и работают лампы — вообще не разберёшь. Я кивнул.

— Хорошо, конечно буду.

Новый пациент лежал передо мной — крепкий высокий мужчина, которому на вид было лет тридцать, с перевязанным животом и бледным, почти серым лицом. Повязка была пропитана кровью, хотя, судя по краям, была свежей. Откуда так сильно кровило?

Рядом и напротив, кроме условно знакомого Соболева, стояли ещё трое в масках и шапочках. Я не знал их, и первой мыслью, конечно, промелькнуло: «не иначе, опять шпионов ловить пришли товарищи». Но то, как они держали инструменты, как переглядывались между собой, заставило меня насторожиться сильнее. Чересчур уверенно-небрежно для дилетантов, с той лёгкостью, которая достигается десятилетиями практики. Один из них, стоявший ближе к изголовью, поднял ладони движением, виденным мной сотни раз. И пальцы в перчатке были с коротко остриженными ногтями. Руки хирурга.

— Коллеги, — негромко сказал Соболев, заметив мой взгляд, — Начинаем.

И я склонился над операционным полем.

Работал, как привык — чётко, последовательно, почти не раздумывая. Ситуация сама подсказывала решения, опираясь на тридцатилетний опыт твёрдо, уверенно, шаг за шагом. Скальпель лёг в руку, став продолжением пальцев, и я начал: разрез по средней линии, послойно, размеренно, помня о том, что под кожей и мышцами могло обнаружиться почти всё, что угодно, вроде недавней аневризмы. Осколок вошёл в подвздошную область, левее пупка. Забрюшинное пространство было заполнено кровью. Глаза сами мгновенно оценили размеры, оттенок, края гематомы, и я про себя едва не выругался. Артерия совершенно точно была повреждена.

— Ранорасширитель, — сказал я, и инструмент тут же поднырнул под ладонь.

Кто-то из ассистентов, не Соболев, спросил низким голосом:

— Почему именно такая техника доступа? Я бы выбрал разрез по Пфанненштилю, это надёжнее.

— Потому что здесь, — я указал на край гематомы, не поднимая глаз, — артерия идёт ближе к поверхности. Пфанненштиль не даст нужного обзора, придётся расширять, потеряем время, а у него его и так нет.

— А как планируете ушивать? — спросил другой ассистент, тот, что был слева.

— Сосудистый шов, непрерывный, с захватом адвентиции. Можно узловыми, но будет слишком грубо, стенка артерии повреждена, лопнет.

Вопросы шли один за другим. Я отвечал, по-прежнему не поднимая глаз, пальцы двигались сами,как будто вовсе без участия сознания, выполняя те же движения, какие я делал тысячу раз. Ушив артерию, установив дренаж и уже закрывая полость, почувствовал, как напряжение в комнате слегка спало. Казалось, что сёстры даже дышали через раз, боясь пропустить хоть одно движение.

— Блестяще, коллега! — сказал самый высокий, когда я затянул последний узел.

Все трое выпрямлялись, отходя от стола, снимая маски.

— Просто блестяще! Техника нестандартная, местами даже странная, но эффективность… Борис Михайлович, вы видели, как он обработал брыжейку? А сальник? Я бы поручился за благоприятный исход, хотя, конечно, загадывать рано…

— Я бы тоже поручился, Григорий Маркович, — поддержал его тот, кому был задан вопрос, тоже стягивая маску. — И, признаться, сам бы раненого, пожалуй, в «невозвратные» определил. Молодой человек, где вы учились? Ваша техника напоминает наработки Войно-Ясенецкого, но есть что-то ещё, что-то, чего я никак не могу определить…

— В Минске, — ответил я уже привычной формулой. — Базу давали Шапиро Моисей Наумович, Владимир Викентьевич Бабук, Клумов Евгений Владимирович. А дальше война подсказывала.

— Война — да, — задумчиво протянул высокий, разглядывая меня поверх очков. — Война — лучший учитель. К сожалению, не всякий ученик способен усвоить её уроки так, как вы. А Женя Клумов, он же учился, кажется, у Орловского?

— У Соколовского, — вздохнул я, заметив, как дёрнулось веко спрашивавшего. Видимо, на такой проверке настоял кто-то другой, не он. У него вышло как-то неловко. — Михаил Павлович Соколовский был деканом факультета. Мой отец дружил с ним.

— Виноват, память не та совсем, подводит, — поднял руки он. И, кажется, покраснел.

Мы вышли в коридор,