Товарищ военврач 2 - Олег Дмитриев

и там нас уже ждали. Зинченко и Соколов стояли у окна, о чём-то негромко переговариваясь. Увидев нас, оба обернулись, и я заметил, как на лице Бориса Наумовича мелькнуло выражение, которое трудно было бы описать иначе как гордость за лучшего ученика.

— Ну что, товарищи? — спросил комбриг, когда мы подошли ближе. — Каков вердикт?

— Виртуоз, Михаил Григорьевич, — развёл руками высокий. — Ваш Николин — просто виртуоз. Техника странная местами, но опыт, мастерство… Я таких, как он, за всю жизнь человек пять встречал. И все в возрасте, старой школы. А тут — молодой парень, недавний студент… Просто уму непостижимо.

— У меня тоже многие так считают, — усмехнулся Соколов. — Третий день гадают, откуда ты такой взялся, Иван Николаич? Но это я так, к слову. Не бери в голову.

Я открыл было рот, но заговорить не дал Зинченко. Он шагнул вперёд и положил руку мне на плечо. Такого жеста я от товарища майора, признаться, не ожидал.

— Я за него сам поручиться готов, Миша, — сказал он негромко, но отчётливо, так, чтобы слышали все. — Он «Бранденбурга» взял. Который троих особистов покалечил в операционной и едва не зарезал на столе Пашку Привалова. А ты сам знаешь, чего Паша, добрая ему память, сделал. И знамя, опять же…

— Мы говорили уже об этом, Боря, — прервал его Соколов, чуть нахмурившись и поведя бровью в сторону насторожившихся хирургов. — Не при всех.

Но было поздно. Высокий, услышав последние слова, подался вперёд с заинтересованным выражением на лице.

— «Бранденбург»? — переспросил он. — Это те самые диверсанты, о которых жуткие слухи ходят? Вы его голыми руками взяли?

— Случайно повезло, — хмуро ответил я. — Его Катя… Медсестра Белова, то есть, оглушила. А я только нож ампутационный ему за ухо приставил. Под правильным углом, доходчивым.

— Оглушила? — поразился слишком уж явно комбриг. — Девчонка — шпиона? Ну и компанию ты подобрал, Боря! Прямо «РВС» с «Судьбой барабанщика», «Тимур и его команда»! И чем она его?

— Уткой. Судном. Тазом, короче говоря, приложила, — ответил я, и в коридоре вдруг грохнул смех.

Хохотали все: и врачи, и особисты. Смеялись так, что даже две сестры выглянули было на шум, наверняка собираясь заткнуть хохотунов, но резко передумали и нырнули обратно. А я стоял, сжимая и разжимая кулаки, и чувствовал, как отпускало меня то самое напряжение, которое держало последние часы.

— Я как-то иначе себе представлял призыв «Раздавить фашистскую гадину», — отсмеявшись, проговорил Соколов, вытирая глаза. — Но так тоже годится. Так даже лучше. Тазиком по башке — это, я вам скажу, почти что символ нашей медицины. Просто, надёжно, безотказно!

— А его… — поднял глаза на комбрига я. — Доставили куда следует? Не отбили паскуду?

— А это, Иван Николаич, информация лишняя, — тут же построжел он и перевёл разговор. — Вы уже представлены, товарищи? Ну как же так! Работать — работали, а не имени, ни фамилии?

— Ну так нам же не в ЗАГС, — развёл руками плотный, в очках с сильными диоптриями, вызвав очередной взрыв смеха, но уже потише.

— Знакомься, товарищ Николин, — начал представлять нас Михаил Григорьевич тоном радушного хозяина. — Это Борис Михайлович Городинский, проездом из Киева. Это — Александр Захарович Цейтлин, он тут кафедрой заведует. А это — Гуревич, Григорий Маркович.

Я пожимал протянутые руки и даже не пытался закрыть рта, глядя на тех, кого называли моими коллегами. Не знал из них я только Цейтлина. Городинский, организовавший первое в Союзе отделение гнойной хирургии! Сам Гуревич, будущий главный хирург Юго-Западного фронта! Его работу по тиреотоксикозу я изучал в институте. Только напишет он её после войны, не то в 1966, не то в 1968 году…

— Если бы я не видел всей картины, — Соколов шутливо закрыл ладонью один глаз, — то предположил бы, что ты, Иван Николаич, смотришь на Ладынину, Макарову, а то и на саму Любовь Орлову!

Корифеи медицины и разведки рассмеялись в третий раз. Но мне закрыть рот это так и не помогло.

Вечером, когда я, наконец, спустился во двор, ко мне подошёл Губерман. Иван Израилевич теперь был совсем не похож на себя прежнего. Куда делись идеально прилизанные, набриолиненные вечно волосы, и его пижонские усики щёточкой, волосок к волоску? Он стоял рядом сжимая в руках какую-то бумажку. Они дрожали, и бумага, и ладони.

— Что случилось? — спросил я.

Вместо ответа Губерман протянул мне мятый листок. Там, кривыми буквами, дрожавшей рукой, если не двумя сразу, державшими одна другую, было выведено: «Как справились с контузией? Боюсь, что не смогу больше оперировать».

Я прочитал, сложил листок и положил ему в карман гимнастёрки, взяв под ходивший ходуном локоть и подведя к той самой лавочке под старым каштаном.

— Иван… Израилевич, — сказал я, глядя не на него, а на окна больницы, — я вам скажу то, что мне самому говорили когда-то давно… ещё до войны. Главное — не сдаваться. Вы знаете не хуже меня, что контузия — вещь неприятная и непредсказуемая: можно слух потерять, сознание, жизнь, в любую минуту. Пройдёт тремор или нет — не важно. Важно то, что вы врач. А врач — это не только про «резать». Это ещё про «ухаживать» и «выхаживать». Меня спасла работа, там, на том берегу Днепра. Если руки не держат скальпель — можно помогать сёстрам крутить салфетки. Можно полы мыть в госпитале, следить за ранеными в палатах. И быть полезным людям и стране. И себе, выходит, тоже.

Он кивал, и это не походило на нервную дрожь.

— Слух восстановился, и это уже очень хороший знак. Когда в голове всё визжит — отвратительно,—я не выдержал и передёрнулся, вспомнив бормашину того стоматолога-маньяка в обнимку с трансформаторной подстанцией, что выли и гудели у меня в голове по пути от Перегоновки.

Губерман молчал, глядя на свои руки. Они дрожали крупной дрожью, и он смотрел на них так, будто это были не его привычные и верные рабочие инструменты, а два чужих, враждебных ему существа. А потом заплакал — беззвучно, ссутулившись ещё сильнее, трясясь всем телом. Я не трогал его, не утешал. Просто сидел рядом, глядя в темноту.

— С-с-спасибо, — прошелестел он наконец, с трудом утирая лицо. — Я п-п-попробую.

— Не пробуйте, — ответил я, вставая