Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

Пошёл в блиндаж. Не оглянулся.

Глава 8. Бог показал нам путь

Глава 8. Бог показал нам путь

Начало ноября 1916 года. Ставка, Могилёв.

Рапорты лежали на столе — стопкой, и стопка была толще вчерашней, и Николай перебирал их один за другим, и руки холодели с каждым листком, и он не позволял себе это замечать. Мертвецы, голоса, самоубийства, дружественный огонь — разное, всё разное, и каждый рапорт новый, и каждый хуже предыдущего, и Николай читал, и перекладывал, и пальцы были ледяные, а лицо — то же, спокойное, ровное, императорское.

Встал. Тело затекло — сколько просидел? Час, два? Прошёлся по кабинету, подошёл к окну. Отодвинул штору. За стеклом — сад, голые деревья, гравийная дорожка, и небо серое, низкое, без просвета, и ни одной фигуры на дорожке, ни одного лица за деревьями, ничего. Пусто. Обычный ноябрь, обычный сад, обычная хмарь.

За спиной — скрип.

Тихий, медленный, деревянный — дверь. Та дверь, которую он закрыл, когда сел за рапорты. Скрипнула и пошла, и Николай услышал, как петли поворачиваются — медленно, тяжело, как будто кто-то открывал осторожно, стараясь не шуметь, и не получалось.

И холод. Сразу, мгновенно — как будто окно распахнули в январь. Температура упала, и Николай почувствовал: воздух другой, густой, подвальный, сырой, и дыхание пошло паром, и руки, которые только что были ледяные от рапортов, стали ледяными от другого.

Хотел повернуться. Не смог.

Тело — не слушалось. Не парализовано, не больно — просто каменное, чужое, и ноги стояли, и руки висели, и голова не поворачивалась, и Николай стоял у окна, и смотрел в сад, в серое небо, в пустые деревья, и за спиной — шаги.

Тяжёлые. Мокрые. По паркету — шлёп, шлёп, шлёп, как будто босиком по луже, и с каждым шагом ближе, и с каждым шагом холоднее, и Николай стоял, и не мог повернуться, и не мог закричать, и не мог закрыть глаза, потому что глаза тоже не слушались.

Взгляд нашёл икону. Сам — Николай не искал, не выбирал, но глаза уцепились за оклад, за тёмный лик в углу кабинета, за Николая Чудотворца, за трещину у виска, знакомую, ту самую, и губы зашевелились.

Слов не было. Молитва была — а слов не было. Губы двигались, и дыхание шло рваное, и пар изо рта, и ни одного слова, ни «Господи», ни «помилуй», ни «Отче наш», — но молитва была, где-то глубже слов, глубже горла, в том месте, откуда не говорят, а просят, и шаги за спиной — уже рядом, и дыхание на затылке, чужое, холодное, мокрое, и —

Проснулся.

Диван. Кожаный, узкий. Шинель — на нём, скомканная. Потолок — белый, с трещиной у карниза. Часы тикали. Дождь шёл за окном. Кабинет. Свеча горела на столе, и рапорты лежали стопкой, и стакан с чаем стоял рядом, и всё было на месте.

Прилёг полчаса назад — тело отказывало, ноги не держали, голова шла кругом, и денщик сказал: «Ваше Величество, вам бы прилечь», и Николай прилёг, только на минуту, только закрыть глаза, и — полчаса.

Сел. Руки — мокрые, холодные. Лоб — мокрый. Сердце билось часто, гулко, и Николай слышал его в висках, и в горле, и в запястьях. Посидел. Закурил — руки тряслись, спичка не зажигалась, вторая тоже, третья — зажглась. Затянулся. Выпустил дым.

Посмотрел на икону в углу. Николай Чудотворец. Трещина у виска. Та самая.

Господь слышит. Даже без слов — слышит. Он знал это из рапортов. Теперь — знал сам.

Встал. Подошёл к умывальнику — фарфоровый, с кувшином, тот же, что каждое утро. Плеснул воды в лицо. Холодная. Руки ещё тряслись. Вытер полотенцем — аккуратно, как всегда, палец за пальцем. Посмотрел в зеркало: лицо серое, мятое, глаза красные. Пригладил волосы. Поправил воротник кителя.

Позвал денщика.

— Передайте Его Высокопреосвященству: прошу зайти. Если не спит.

Феофан не спал. Пришёл через десять минут — в рясе, с крестом, с тем же спокойным лицом, с которым приходил всегда. Единственный человек в Ставке, который выглядел так, будто мир не рушится.

Остановился в дверях. Посмотрел на Николая — на лицо, на руки, на лоб, где волосы ещё были влажные, — и ничего не спросил. Вошёл. Закрыл дверь.

— Владыко, — Николай сказал. Голос тихий, ровный, но не тот, которым говорил на совещаниях. Другой. — Помолитесь со мной.

Феофан кивнул. Без удивления, без паузы — как будто ждал этих слов. Может, ждал.

Встали перед иконой. Николай Чудотворец, тёмный лик, серебряный оклад, трещина у виска. Свеча горела рядом — оплывшая, но живая. Феофан начал — тихо, ровно, и голос его был низкий, и слова шли как вода, и от Феофана пахло ладаном и чистым сукном, и Николай стоял рядом, и повторял, и слова шли — те самые, которых не было во сне, а теперь были, и губы двигались, и голос был, и «Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя грешного», и он повторял, и повторял, и руки перестали трястись.

Не сразу. Через минуту, через две. Но перестали.

Молились минут десять. Может, пятнадцать. Николай не считал. Когда замолчали — в кабинете было тише, и свеча горела ровнее, и Николай почувствовал: теплее. Не от печи — от чего-то другого, от того же, от чего теплеет на фронте рядом с Василием, от того, о чём писали в рапортах. Только здесь — рядом с Феофаном.

Сел за стол. Феофан сел напротив. Сложил руки на коленях. Ждал.

Николай закурил. Затянулся. Руки — ровные. Голос — тот же, тихий. Но теперь — другой.

— Господь помогает, Владыко. Господь защищает нас. Я знал это из рапортов. Теперь знаю сам.

— С Божьей помощью, — Феофан сказал. Тихо, ровно.

Николай встал. Заходил по кабинету — три шага к окну, три обратно, мимо портрета отца, мимо иконы, мимо стола с рапортами. Закурил вторую.

— Работает конкретно. Измеримо. Тридцать семь рапортов, в которых прямо сказано: рядом со священником — легче. Рядом с иконой — ещё легче. Это не суеверие. Это данные. Я умею читать данные.

— На всё воля Божья, Ваше