Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

Николай остановился у окна. За стеклом — темнота, дождь, фонарь. Затянулся. Выпустил дым к потолку.

— Я неделю думал — что это. Откуда пришло. Зачем. — Помолчал. Тронул усы. — И вот что я понял, Владыко. Враг — древний. То, о чём Церковь всегда знала. То, с чем всегда боролась — крестом и словом. Веками. Тысячу лет. Мы строили храмы, и писали иконы, и крестили, и отпевали — и думали, что это... — Помолчал. Затянулся. — Обряд. Привычка. А это, оказывается, всё это время было... защитой. Настоящей.

Феофан молчал. Руки на коленях. Не двигался.

— А теперь враг здесь, — Николай сказал. — Не в притчах, не в книгах — здесь. Убивает. Моих солдат. На моей земле. — Голос тот же, тихий, ровный. — И у нас есть то, что работает. Тысячу лет копили — и не знали зачем. А теперь — знаем.

Повернулся к Феофану. Посмотрел — прямо, как смотрел на Ярцева, как на Алексеева.

— Церковь должна вспомнить себя, Владыко. Не приходы, не обряды — себя. Воинство Христово. Стену. Щит. Церковь должна встать на защиту. Не страны — душ людских.

В кабинете было тихо, и часы тикали, и свеча оплывала на блюдце.

Феофан поднял глаза. Посмотрел на Николая — и глаза были влажные, и руки на коленях сжались, и губы дрогнули, и это был первый раз, когда Николай видел у Феофана что-то кроме спокойствия. На секунду. Потом — снова ровно, снова мягко, и голос тихий, и каждое слово отдельно:

— Спаси и сохрани, Государь. Спаси и сохрани.

Николай кивнул. Посмотрел на часы — без четверти десять. Сел за стол. Взял чистый лист.

— Благодарю, Владыко. Я попрошу собрать совещание к полночи. Прошу и вас присутствовать.

Феофан встал. Поклонился — глубоко, медленно, и крест качнулся на груди, тяжёлый, золотой. Вышел. Дверь закрылась бесшумно.

Николай позвал денщика.

— Алексеева, Гурко, Лукомского, Мордвинова. Совещание в полночь. Обязательно.

Николай сидел один. На столе — сто сорок три рапорта, чистый лист, перо. За окном — темнота. Начал писать: пункты, параграфы, формулировки. Священников — в каждую роту. Иконы — на фронт. Церковь...

Остановился. Перечитал. Продолжил.

Совещание назначили на полночь.

Не потому что тайна — потому что днём в Ставке никто не мог работать. Ходили серые, опухшие, с красными глазами, и если кто засыпал за столом — не будили. Николай видел это каждый день: Мордвинов ронял перо и не замечал, у Кожина в телеграфной дёргалось веко — третью неделю, и он прикрывал его ладонью, когда кто-то входил. Денщики у дверей клевали носом стоя. Николай не спрашивал — кому снилось, как спалось. Не нужно было спрашивать.

Зал для совещаний — бывшая столовая губернаторского дома, длинная, с потолком в лепнине и портретом Александра Второго над камином. Камин не топили — дров хватало, но прислуга жаловалась на тягу: дым шёл в комнату, не в трубу. С прошлой недели. Печник смотрел, сказал: заслонка в порядке, тяга есть, не понимаю. Не топили. В зале было холодно — не зимний холод, сырой, ноябрьский, от стен, от пола, от мрамора подоконников, и свечи горели ровно, и запах воска мешался с запахом табака и одеколона, и ещё — еле уловимо — с сырой землёй, с подвалом, чего в губернаторском доме быть не могло.

За столом — шестеро.

Алексеев — начальник штаба. Сидел прямо, руки на сукне, лицо сухое, жёлтое от недосыпа. Веко дёргалось — не как у Кожина, реже, но Николай заметил. Рядом — генерал Гурко, заместитель, большой, грузный, с красными глазами и пальцами, которые барабанили по столу. Генерал Лукомский — худой, аккуратный, в пенсне, и пенсне сидело криво, и он поправлял, поправлял, поправлял. Адъютант Мордвинов — с блокнотом, перо наготове, и Николай видел: пальцы на пере побелели от нажима.

И — Феофан. Тот же, что полчаса назад стоял с ним перед иконой. Но здесь, за столом, среди генералов, — другой. Руки сложены на сукне, спина прямая, лицо — спокойное, ясное. Ни дрожи, ни тика, ни красных глаз. Среди пятерых серых, мятых людей, которые не помнили, когда спали, — единственный, кто выглядел так, будто кошмары его не касаются.

— Господа, — сказал. Голос ровный, тихий, тот же. — Вы все читали рапорты. Закономерность вам известна.

Посмотрел на каждого — по очереди, как делал всегда: Алексеев, Гурко, Лукомский, Мордвинов. Феофан.

— Священников — в каждую роту. Иконы из монастырей — на фронт. Церковь получает полномочия по распределению духовных ресурсов при армии. Указ о духовной обороне.

В зале было тихо, и свечи горели ровно, и пахло воском.

Гурко первым:

— Ваше Величество, полномочия — это... — Пальцы перестали барабанить, легли на сукно. — Священники — да. Иконы — да. Но полномочия по распределению — это командная вертикаль. Церковь решает, кому куда? Это армия, Ваше Величество, не приход.

Лукомский, тише, поправляя пенсне:

— Мне бы хотелось уточнить юридическую сторону. Духовные лица в подчинении Синода, не Ставки. Если мы дадим полномочия — по какой линии? Кому они подчиняются в поле? Командиру полка или епископу?

Алексеев молчал. Смотрел на Николая. Ждал.

Николай тронул усы — коротко, машинально — и убрал руку.

Феофан — не двигался. Руки сложены. Крест на груди — тяжёлый. Молчал тоже — но иначе. Не напряжённо, не выжидая. Спокойно. Как человек, которому некуда торопиться.

Николай посмотрел на Гурко.

— Генерал, я понимаю вашу тревогу. — Тихо, вежливо. — Но мы три недели теряем людей от всякой... бесовщины. И у нас нет ни одного генерала, который знает, какая икона сильнее — старая или новая. Какого священника куда ставить. Где намоленный монастырь, а где — пустые стены. — Помолчал. — Мы не знаем этого оружия, господа. Церковь — знает.

Гурко побагровел — Николай видел, как краснота пошла от шеи вверх, по щекам, к вискам. Открыл рот — и закрыл. Потому что возразить было нечего: никто за столом не мог отличить намоленную икону от фабричной.

Лукомский снял пенсне, протёр, надел. Криво. Поправил.

Алексеев — тихо, сухо, без эмоций:

— Ваше Величество, если указ — нужна редакция. Формулировки. Границы полномочий. Кто распределяет, кому подчиняются, по какой линии рапорты.

— Да, — Николай сказал. — Подготовьте к утру. Совместно с Его Высокопреосвященством.

Впервые за совещание Феофан шевельнулся. Наклонил голову — чуть, на дюйм, — и сказал, и голос был