Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

Ничейная лежала перед ним — грязь, воронки, проволока. По ней — чёрные пятна. Десятки. Мертвяки, которые упали и не встали, уже расплывались: форма оседала, ткань проваливалась в жижу, каски катились по грязи. К обеду впитаются. К вечеру — ничего.

В окопе — другое.

Кровь на стенках, на мешках, на настиле — красная, человеческая. Своя. Стрелок с развёрнутой грудью лежал у бруствера, накрыт шинелью, но ноги торчали, и сапоги были чистые — не успел даже испачкаться. Тот, которому оторвали руку, не дожил до перевязочного — лежал на настиле, лицо серое, спокойное, будто уснул, только обрубок забинтован и бинт насквозь бурый. Третий — без лица — у поворота. Мимо ходили. Не смотрели. Старались не наступить.

Свои не растворялись. Свои оставляли тела.

У перевязочного горела лампа. Наташа стояла на коленях над раненым, руки по локоть в буром, передник такой же. Зотов бинтовал рядом. Наташа подняла голову, когда Корнилов прошёл мимо — лицо серое, под глазами тени, прядь прилипла к виску. Живая. Глаза не зашиты, рот не зашит. Дышала. Работала. Руки шли ровно. Корнилов отвёл взгляд.

Дальше по траншее — солдаты. Кто сидел на настиле, привалившись к стенке, винтовка между колен. Кто курил — часто, жадно. Кто чистил штык, скрёб лезвие о доску, сосредоточенно, как будто от чистоты штыка зависело всё. Один — молодой, безусый, похожий на того, из сна — стоял лицом к стенке и не двигался. Прохор подошёл, тронул за плечо. Солдат повернулся — глаза пустые, лицо мокрое. Прохор сунул ему кружку с кипятком. Солдат взял.

Громов подошёл к Корнилову. Папироса в зубах, не зажжённая. Лицо каменное, обычное, только под глазами темнее, чем вчера.

— Пятьдесят два. Я считал.

— Пятьдесят два.

— Позавчера — четырнадцать. Вчера — двадцать. Сегодня — пятьдесят два. Больше каждую ночь, ваше превосходительство.

Корнилов достал тетрадку. Записал: дата, количество, направление. Столбик — неделя подряд, строчка к строчке. Все оттуда. С немецкой стороны.

Подошёл к телефону — аппарат на ящике у стенки, связист при нём, провод в Ольховку тянули ещё на второй неделе. Вызвал штаб. Романовский — голос ровный, утренний, привычный:

— На участке второй дивизии — пятнадцать. Четвёртый полк — двенадцать. Соседи справа — восемь. Нарастает по всему корпусу, Лавр Георгиевич. У вас — больше всех.

Пятьдесят два. Больше всех.

— Потери — полную сводку к вечеру. Рапорт в штаб фронта — подпишите за меня.

— Уже подписал, — Романовский сказал. Без упрёка. Привык.

— Сжечь надо, — Громов сказал. Кивнул в сторону поворота, где лежал третий. — Наших. Пока не встали.

— Дрова?

— Нету. Настил разобрать — на двоих хватит. На троих — нет.

Три тела. Два комплекта дров. Корнилов записал и это. Третий — тот, без лица, у поворота — пока лежит. Пока.

Громов ждал. Не спрашивал. Знал, что ответа нет.

— Артиллерию навести, — Корнилов сказал. — На ту сторону. Если там источник — разнести.

— Куда наводить? — Громов сплюнул. — Полверсты по фронту. Без координат — снаряды в грязь.

Корнилов закрыл тетрадку. Артиллерия вслепую не поможет. Дров на всех не хватает. Мертвяков больше каждую ночь.

Надо идти и смотреть. Источник — там, за немецкой проволокой напротив его позиции. Если один на весь участок корпуса — двадцать вёрст фронта, шесть полков, двенадцать тысяч человек зависят от того, что найдут.

Разведчиков было трое.

Корнилов отбирал сам — по одному, в блиндаже, при свече. Фамилия, срок службы, ранения, нервы. Крещёный? Крест носишь? Покажи. Последний вопрос — кошмары. Кто спит — тот годен. Кто не спит четвёртые сутки и дёргается на каждый звук — не годен, хоть трижды доброволец.

Отобрал: Ефимов, Сальников, Дьяков. Ефимов — кадровый, тридцать четыре года, два ранения, лицо кирпичное, спокойное. Сальников — двадцать один, но глаза старые, и руки не дрожали, когда брал карту. Дьяков — самый молодой, девятнадцать, но из охотников, из-под Вологды, — ходил на медведя с рогатиной, и Корнилов увидел: этот не побежит. Тело другое. Не солдатское — звериное, ловкое, с короткими быстрыми движениями.

Задача: ничейная полоса, немецкие позиции. Что там. Откуда идут. Есть ли живые.

— Не задерживаться, — Корнилов сказал. — Дошли, посмотрели, вернулись. Если что-то шевелится — не стрелять. Уходить. Тихо.

Ефимов кивнул. Сальников — тоже. Дьяков смотрел на карту — на карандашную линию, за которой были немецкие окопы, откуда каждую ночь шли мёртвые.

— Вопросы?

— Никак нет, ваше превосходительство.

Вышли в полночь. Корнилов стоял у бруствера и смотрел — три тени, низкие, быстрые, скользнули через проволоку и ушли в темноту. Дымка стелилась по земле, обычная, осенняя, от сырости. Небо — ровная пелена, без звёзд, без луны. Свет от неё тусклый, мёртвый. Тени на ничейной растворились за десять секунд.

Громов стоял рядом. Молча. Штык на ремне, руки в карманах, папироса не горела — держал в зубах, не зажигая. На бруствере не курить — огонёк видно за версту. Раньше — от снайпера. Теперь — от другого.

Ждали.

Корнилов ушёл в блиндаж. Свеча, карта, карандаш — рабочие вещи. Разложил на столе. Сел. Смотрел на карту, на карандашную линию немецких позиций. Слушал. Тишина — фронтовая, с каплей из щели и далёким кашлем связиста. Ни выстрела, ни крика. С немецкой стороны — тишина. Днём — всегда тишина. Ночью — другое.

Тронул крест. Тёплый. Хорошо.

Полчаса. Сорок минут. Тишина та же. Корнилов курил, смотрел на свечу. Пламя стояло ровно, не дрожало. Тени на стенках не двигались. Воздух неподвижный, тяжёлый — земля, сырое дерево, махорка из-за стенки. Кто-то не спал, курил, ждал тоже.

Час. Полтора. Свеча оплыла на треть. Корнилов поймал себя на том, что считает капли из щели — одна в четыре секунды, ровно, как метроном. Перестал считать. Посмотрел на карту — на ту линию, за которую ушли трое.

Шаги. Быстрые. По настилу — двое.

Ефимов и Сальников. Вошли. Корнилов увидел сразу: двое, не трое. Ефимов — лицо то же, кирпичное, но бледнее на два тона. Губы сжаты, руки грязные по локоть, на коленях — мокрое, бурое. Сальников — белый, как в первый день на фронте. Дышал ртом, быстро, мелко, глаза бегали, держался за дверной косяк.

— Докладывайте.

Ефимов сел на ящик. Не спросил разрешения — сел, и Корнилов не поправил. Руки на коленях, грязные, и грязь была не земляная — тёмная,