Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

маслянистая, с запахом. Тем самым — смоляным, приторным. Ефимов посмотрел на свои ладони, потёр их о колени — долго, сильно, будто пытался стереть. Не стёр.

— Дошли, ваше превосходительство. Первая линия — жижа в стенках. Тёмная, густая, тёплая. В ней — лица. Как будто люди прижались к земле изнутри и застыли. Много. По всей траншее.

Корнилов кивнул. Ждал.

— Вторая линия — тела.

Ефимов помолчал. Не для эффекта — собирался.

— Немцы. Десятки, может, больше. Лежат как попало — кто на настиле лицом вниз, кто у стенки, кто в грязи, ноги в воде. У одного каска на месте, ремень застёгнут — как будто стоял на посту и лёг. У другого — шинель расстёгнута, руки раскинуты, горло рваное, как от зубов. У третьего — пулевые, два в грудь. Лежит лицом вверх, лицо спокойное, ваше превосходительство. Как будто знал, что его застрелят, и не возражал.

— Встают?

— Нет. Тыкать не стали, но — лежат. Тихие. Мёртвые, обычные. — Потёр руки о колени. — Лежат — и ладно.

— Дальше.

Ефимов посмотрел в пол. Потом — на свои руки. Потом — снова в пол.

— Дальше — больше тел. Ещё гуще. В ходах сообщения, в блиндажах, на настиле, друг на друге. Кто-то с ранами — рваные, колотые. Кто-то — просто лежит, без следов, без ничего, как будто сел и умер. И между ними...

Замолчал. Сальников у двери сглотнул — громко, по-рыбьи.

— Продолжайте.

Ефимов поднял глаза. Посмотрел на Корнилова — и глаза были другие. Не кирпичные, не спокойные. Стеклянные.

— Головы. Отдельно от тел. Человеческие. Сложены. — Аккуратно. Одна на другую. Пирамидками. По три, по четыре, по пять. Стоят между тел, на настиле, на ящиках. Ровные. Устойчивые. Кто-то их ставил, ваше превосходительство. Не бросал — ставил. Подбирал. Выравнивал.

Тишина. Свеча потрескивала. Корнилов не двигался.

— Сколько?

— Я перестал считать на двадцатой. Пирамидке. Не голове — пирамидке. Там дальше — ещё.

Корнилов молчал. Ефимов тоже. За стенкой кашлял связист.

— Лица, — Ефимов сказал. Тише. — На головах — лица. И на лицах — знаки. На коже. Выцарапаны — чем-то острым, тонким, ровным. Буквы. Или слова. Не наши, не немецкие. Не похожи ни на что. Мелкие, по всему лицу — по лбу, по щекам, по векам. У каждой головы — свои.

Потёр лицо ладонью, быстро, сильно, как будто проверял — нет ли и на его коже.

— Я посмотрел на одну, ваше превосходительство. Близко. Хотел прочитать — и... — Замолчал. Потёр лицо снова. — Вроде понимаешь, что написано. Не слова — но смысл. Как будто тебе это уже говорили, давно, и ты забыл, а теперь вспоминаешь. И вроде — нельзя. Нельзя это вспоминать. Нельзя это видеть. А глаза не отвести.

Корнилов посмотрел на Сальникова. Тот стоял у двери, белый, держался за косяк. Кивнул.

— Я его по лицу ударил, ваше превосходительство. Он стоял и смотрел. Не двигался. Не моргал. Я его ударил. Отпустило.

Ефимов потёр губу. Нижняя — распухшая, с коркой.

— Отпустило, — подтвердил.

Тишина. Корнилов смотрел на Ефимова — на руки, на грязь, на лицо, на распухшую губу, на глаза, которые были кирпичными шесть часов назад.

— Дьяков.

Ефимов не ответил. Долго — секунд десять, пятнадцать. Смотрел в пол.

— Потеряли между второй и третьей линией. Ход сообщения узкий, тёмный, настил провалился. Шёл за нами — потом не шёл. Оглянулся — нет. Позвал. Тихо, как договаривались. Не ответил. Пошли назад — оба хода прошли, каждый угол проверили.

Замолчал.

— Нашли?

— Голову нашли.

Тишина.

— В пирамидке. Свежую. Кровь на срезе не засохла. Глаза открытые. Знаки на коже — те же. Выцарапаны. Свежие.

Ефимов поднял руки. Посмотрел на ладони — на тёмную маслянистую грязь, которая не оттиралась.

— Тела нет, ваше превосходительство. Только голова.

Тишина. Свеча потрескивала. За стенкой кашлял связист. Сальников у двери дышал ртом — мелко, быстро, как задыхающаяся рыба.

Ефимов потёр руки о колени. Посмотрел в пол. Потом выпрямился — медленно, как будто собрал себя по частям. Спина ровнее, плечи назад, подбородок поднят. Голос стал другим — тусклым, ровным, рапортным.

— Ещё, ваше превосходительство. В третьей линии — склад. Керосин, бочки, пять или шесть штук. Полные. Блиндажи немецкие целые, дерево сухое, крепкое. Разбирать можно.

Ухватился за перечисление, как за поручень.

Корнилов записал. Карандашом, медленно, потому что рука хотела остановиться, а он не дал:

Разведка. 1-я линия — жижа, отпечатки лиц. 2-я линия — немецкие тела, десятки. Дальше — тела гуще, среди них пирамиды из человеческих голов. На коже — неизвестные символы/письмена. Воздействие на наблюдателя: транс, потеря контроля. Рядовой Дьяков — голова найдена в пирамиде. Тело не обнаружено. Склад: керосин, несколько бочек. Блиндажи — дерево, разбирать можно. Занимать нельзя. Возвращаться — за ресурсами — необходимо.

Закрыл тетрадку. Посмотрел на Ефимова.

— Руки вымойте. Карболкой. Обоим к Наташе — пусть посмотрит.

— Есть.

Ефимов встал. Медленно, тяжело — как старик, хотя ему тридцать четыре. Сальников уже вышел, и Корнилов слышал через стенку: рвота, долгая, надрывная. Ефимов пошёл за ним. В дверях остановился. Не обернулся. Постоял. Вышел.

Корнилов остался один. Свеча, карта, тетрадка. За стенкой — голос Громова: «Ну, ну. Воды. На, держи.»

Трое ушли. Двое вернулись. Один — головой в пирамидке.

Рука на кресте — машинально, проверить. Тёплый. Пока тёплый.

Утром нашли Ефимова.

Ремень на стойке блиндажа, петля — из портяночной ткани. Лицо серое, спокойное, глаза закрыты. Руки висели вдоль тела. Не дёргался, не боролся — сел на нары, накинул петлю и позволил весу сделать остальное. Рядом — кружка с водой, нетронутая. Крест на шее — на месте.

Громов стоял в дверях. Молча. Лицо — каменное.

— Сжечь, — Корнилов сказал. — Немедленно.

Потому что после Семёнова все знали.

Но дров не было. Три тела с прошлой ночи — два сожгли, третий лежал у поворота, безлицый, накрытый шинелью. Теперь — Ефимов. Настил разобрали уже вчера. Жечь нечем.

— Керосин, — Громов сказал. Тихо. — Ефимов докладывал. На той стороне — бочки.

Корнилов посмотрел на Громова. Громов посмотрел на Корнилова.

На той стороне — керосин. И пирамидки из голов. И символы, от которых кадровый тридцатичетырёхлетний солдат не мог отвести глаз, а