Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

На следующей станции — теплушки на запасном пути. Солдаты, шинели, винтовки в козлах. Свежие, из тыла — едут на фронт. Лица молодые, некоторые безусые. Один курил у вагона, смотрел на императорский поезд — не узнавая, не интересуясь. За ним, в открытой двери теплушки, сидел священник — немолодой, сутулый, борода седая, крест на груди, читал что-то беззвучно. Губы шевелились. Лицо спокойное. Николай увидел и записал: Священник при эшелоне. Система работает.

Мордвинов поднял глаза от блокнота.

— Ваше Величество, через три часа — Кишинёв. Далее — автомобилем до Болграда, оттуда до передовой. От Болграда связь есть — начальник связи подтвердил.

— Хорошо.

За окном тянулось: мост, поле, поле, поле. Мокрое, чёрное, ноябрьское. Снег не лёг — грязь. Деревья без листьев, вороны на проводах. На одном столбе — крест, неровный, из двух палок, привязанных бечёвкой. Кто-то поставил у дороги. Может — могила. Может — примета. Может — просто палки.

Небо серое. Низкое, ровное, без просвета. Николай посмотрел вверх — привычка, каждое утро, первое движение — и отвернулся.

Второй стакан принёс проводник — руки тряслись, стакан звякнул о подстаканник. Николай сказал: «Ничего, благодарю вас». Улыбнулся — той улыбкой, которая была ему дана, лёгкой, мягкой, которую все запоминали и которая ничего не стоила, потому что давалась сама. Проводник вышел.

Чай крепкий, горьковатый, с привкусом вагонного железа. Тепло шло от стакана в ладони, от ладоней в пальцы. Это было хорошо.

Два письма в кармане — жены и начальника связи. Папка с рапортами на столике — четыре фронта и три столицы, и каждый лист — кризис, и каждый кризис — его. Но Николай знал, что нужно. На четырёх фронтах система работает — Корнилов подтвердил, Алексеев подтвердил, Папа Римский подтвердил, не сговариваясь. Где священник — теплее. Где икона — спят без крика. На Румынский он привезёт то же: священников, иконы, командование. Порядок. А потом — в Царское. Если система работает для четырёхсот тысяч — сработает и для одного мальчика.

Поезд качало. Мордвинов задремал — блокнот на коленях, перо в пальцах. Николай смотрел в окно. Россия тянулась за стеклом — длинная, мокрая, тихая. Его.

Автомобиль кончился за Болградом — на мосту, которого не было.

Вернее, мост был: опоры, настил, перила — всё на месте, всё целое. Но настил прогибался. Не от ветра и не от нагрузки — прогибался сам по себе, медленно, мерно, как грудная клетка спящего. Вверх — вниз. Вверх — вниз. Доски расходились на выдохе и смыкались на вдохе, и из щелей между ними поднимался пар — тёплый, густой, с запахом, который Николай знал с октября — по листкам рапортов, от которых тянуло земляным, подвальным, чего на бумаге быть не могло; по воздуху в кабинете, когда просыпался ночью в поту. Там — след, воспоминание о запахе. Здесь — не след. Здесь стоял стеной, плотный, осязаемый, и оседал на губах, и Николай облизнул губы и пожалел, потому что вкус был тоже.

Он стоял на краю моста и смотрел. Мост дышал. Перила — деревянные, потемневшие — Николай тронул рукой, машинально, как трогают, проверяя, и отдёрнул. Дерево было тёплым. Не от солнца — солнца нет с октября. Тёплым изнутри, как кожа.

Шофёр стоял у автомобиля и не подходил.

— Дальше не поеду, ваше превосходительство.

Не трусость. Факт: автомобиль по дышащему настилу не пройдёт. Конвойные — четверо верховых из Болграда — стояли позади, и лошади не шли: упирались, прядали ушами, одна захрапела и попятилась. Животные знали раньше людей.

— Всем оставаться, — Николай сказал. — Ждать здесь.

Мордвинов не шевельнулся. Стоял с папкой, с блокнотом, в штабных ботинках — и не шевельнулся. Не спросил «и мне?», не посмотрел на конвойных. Просто стоял рядом и ждал, когда пойдут. Два года при императоре. Если император идёт — Мордвинов идёт.

Николай посмотрел на него — на кривой воротник, на дёргающееся веко, на ботинки, в которых по мосту не ходят. Отметил. Запомнил.

Одёрнул шинель. Поправил фуражку. Шагнул на мост — и настил просел под сапогом, мягко, упруго, как торфяная подушка. Тёплый — сквозь подошву. Николай шёл, и мост дышал под его шагами, и доски подавались, и пар обтекал сапоги, и он считал шаги — привычка, армейская, — и мост был длинный, тридцать шагов, и каждый шаг настил проседал чуть глубже, как будто привыкал к весу, как будто пробовал.

На той стороне — земля. Твёрдая, мёрзлая, ноябрьская. Николай ступил и выдохнул — не заметил, что не дышал. Рука поднялась к вороту — машинально, пальцы нашли цепочку, крест. Нательный, золотой, с рождения. Холодный.

Мордвинов — за ним, с папкой, в ботинках. Ботинки штабные, канцелярские, не для грязи и не для мостов, которые дышат. Мордвинов шёл по мосту быстро, мелкими шагами, как ходят по тонкому льду, и когда вышел на берег — лицо было серое, и перо в пальцах ходило мелкой дрожью.

И — третий. Конвойный. Николай обернулся на звук шагов: шёл по мосту — тяжело, широко, сапоги по дышащим доскам, — и лицо белое, и челюсть сжата, и винтовка на плече. Молодой, крепкий, из тех, кого берут в конвой за рост и плечи. Дошёл. Встал. Посмотрел на Николая — не в глаза, в подбородок, как смотрят на старших, когда нарушают приказ и знают это.

— Не могу исполнить приказ, вашбродие, — сказал. Тихо. — Не могу вас одних.

Николай посмотрел на него. На лицо — белое, молодое, с желваками на скулах. На руки — сжатые на ремне винтовки, побелевшие. На сапоги — мокрые от пара, который мост выдыхал. Этот человек прошёл по дышащему мосту не по приказу — против приказа. Потому что не мог иначе.

— Как звать?

— Рядовой Демьянов, вашбродие.

Николай кивнул. Запомнил: Демьянов. Вашбродие — не «Ваше Величество». Не узнал, или узнал и всё равно — по-солдатски, потому что на этом мосту не до титулов.

— Идёмте, Демьянов.

Дальше — дорога. Грязь по колено, колеи от подвод, бурая вода в колеях. Через десять шагов Мордвинову — по щиколотку. Через сто — по колено. Матерился себе под нос, тихо, как человек, который знает, что при императоре нельзя, и не может остановиться, потому что левый ботинок остался в грязи. Николай шёл молча. Сапоги гвардейские, держали. Шинель тяжелела с каждым шагом — грязь хватала за полы.

Дорога тянулась между полями, мокрыми, чёрными, пустыми. Ни деревни,