Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

ни столба. Только колеи, и в колеях — обрывки. Николай остановился у одного: фуражка, офицерская, без козырька, лежала в луже донышком вверх. Внутри, на ободке, — надпись: имя, чернилами, расплывшимися от воды. Две буквы читались — «Ко...» или «Кор...» — остальное размыто. Кто-то. Шёл здесь. Бросил — или потерял, или было не до фуражки.

Мордвинов вытащил левый ботинок — без подмётки. Посмотрел на него, на Николая, на дорогу.

— Анатолий Александрович, — Николай сказал. — Идите босиком. Подмётку не найдёте.

Мордвинов снял второй ботинок. Ступил босой ногой в ноябрьскую грязь. Без слова. Блокнот убрал под шинель — руки заняты.

Шли. Долго, и грязь не кончалась.

Запах — тот самый, с моста — за три версты до позиций стал гуще. Не ровно — наплывами: шаг — терпимо, шаг — накрывает, шаг — отпускает, шаг — снова, плотнее. К земляному и подвальному добавилось сладковатое, стоячее, и Демьянов за спиной кашлянул — сухо, коротко, сдерживая.

Первого человека увидели за версту до позиций. Сидел у обочины, привалившись к столбу, шинель расстёгнута, ноги вытянуты в грязь. Живой — грудь поднималась и опускалась, и губы двигались. Не спал — глаза открыты. Смотрел перед собой и не видел ни дороги, ни грязи, ни троих, идущих к нему.

Николай остановился. Посмотрел в лицо — и не сразу понял, что не так.

Глаза.

Не красные, как у Мордвинова, как у проводника в поезде, как у всех, кто плохо спит. Чёрные. Целиком — от зрачка до белка. Лопнувшие сосуды залили глазное яблоко тёмным, и белого не осталось, и радужки не видно, и глаза были два провала в землистом, обтянутом лице. Тёмные, мокрые, блестящие. Живые — зрачок сократился, когда Николай заслонил свет. Но ни одного белого пятнышка. Таких глаз Николай не видел никогда.

Губы двигались. Николай наклонился — не приказал себе, просто наклонился — и услышал.

Считал. Солдат считал — тихо, монотонно, без пауз, без интонации. Цифры, одна за другой, ровно, как часовой механизм, который забыли остановить. «...четыреста семьдесят два, четыреста семьдесят три, четыреста семьдесят четыре...»

Николай слушал. Стоял, наклонившись, и слушал, и счёт шёл, и вокруг было тихо — ни ветра, ни выстрела, ни голоса, — только эти цифры, одна за другой, и ноябрьская грязь, и серое небо, и человек с чёрными глазами, который считал что-то, чего Николай не мог назвать. Часы? С октября — примерно столько часов. Или минуты. Или шаги. Или мёртвых.

«...четыреста семьдесят шесть...»

— Что он считает? — спросил Мордвинова.

Мордвинов стоял на шаг позади, босой, грязный, и лицо у него было такое, какого Николай за два года не видел: не бледное, не испуганное — старое. Как будто постарел за три версты.

— Не знаю, Ваше Величество.

Тишина. Счёт. «...четыреста семьдесят восемь, четыреста семьдесят девять...»

Демьянов присел рядом с солдатом на корточки. Посмотрел ему в лицо — близко, как смотрят на своего, — и поправил воротник шинели, который сбился. Молча. Застегнул верхнюю пуговицу. Встал.

Николай выпрямился. Пошёл дальше. За спиной — «четыреста восемьдесят, четыреста восемьдесят один...» — тише, тише, и наконец стихло, и осталась грязь, и поля, и тишина.

Позиции начались без предупреждения — шли по дороге, и дорога кончилась, и вместо неё был окоп. Мелкий, неглубокий, как канава. Без обшивки — голая глина, осыпавшаяся, рыхлая. Стенки оплыли от дождей, бруствер сполз, мешков нет. Вода стояла по бёдра в ходах сообщения — бурая, тяжёлая, холодная, и в ней плавали щепки, обрывки бинтов, гильзы.

Николай спустился в окоп. Вода обхватила ноги — выше колен, до бёдер. Холод ударил сквозь сапоги, сквозь шинель, сквозь всё. Ноябрь. Вода стоячая, грязная, и под сапогами на дне — что-то: не камни, не доски. Мягче. Николай не стал думать — что.

Шёл по ходу сообщения, и вокруг — люди.

Солдат у бруствера — стоял, винтовка на мешке, как положено. Стоял правильно — корпус к стенке, голова ниже гребня. Но руки на цевье тряслись так, что ствол ходил мелкими кругами, и солдат этого не замечал, и глаза — те же, чёрные — смотрели вперёд, в ничейную, и не мигали. Сколько он так стоит? Час? Сутки? Неделю? Тело держит позу, потому что позу вбили в мышцы за два года войны. Всё остальное — ушло.

У стенки — скорчившись, руки обхватили колени. Молодой, безусый. Качался — мерно, медленно, вперёд-назад, и бормотал. Не цифры, как тот, у дороги. Что-то другое, без слов, без ритма — звук, который издаёт человек, когда в нём кончились слова и осталось только горло.

За поворотом — лежал. В воде, на боку, шинель расстелена, как будто лёг спать — рука под голову, ноги поджаты. Николай остановился, посмотрел: грудь поднималась. Живой. Лежит в ледяной воде и не шевелится, и дышит, и не спит — глаза открыты. Те же.

Рапорт говорил «красные глаза, тремор, дезориентация». Рапорт не говорил: чёрные. И не говорил, что от этого хуже, чем от тварей, — тварей можно застрелить, а это нет.

Николай шёл. Вода по бёдра. Шинель намокла, тяжёлая, тянула вниз. Фуражка — на месте. Спина — прямая. Отец учил: тело императора — сообщение. Если стоишь прямо — стоят все.

Демьянов шёл за ним — винтовку поднял над водой, приклад на плече. Глаза — нормальные, белые, живые. Среди десятков чёрных — единственные нормальные, и от этого контраста хотелось смотреть на Демьянова, а не по сторонам.

Солдаты не вставали. Не потому что не узнавали — потому что не могли. Один попытался — колени подогнулись, и он упал обратно в грязь, медленно, тяжело, и руки — тонкие, с чёрными ногтями — хватали воздух, пытаясь подняться. Не получалось. Пальцы скребли по глине и соскальзывали.

— Сидите, — сказал Николай. Тихо. — Сидите, братцы.

Он никогда не говорил «братцы». Это было слово отца — так отец говорил с солдатами, просто, коротко, и от этого слова люди выпрямлялись. Николай не говорил так — всегда официально, вежливо, «благодарю вас», «молодцы». Здесь — «братцы» вышло само. И солдат, который не мог встать, перестал скрести глину и посмотрел на Николая — чёрными, залитыми глазами — и что-то в этих глазах шевельнулось. Не надежда. Узнавание. Как будто из-под месяца бессонницы, из-под разрушенного тела, из-под всего — человек увидел другого человека. На секунду. Потом глаза потухли, и солдат откинул голову к стенке, и губы зашевелились — бессловесно, тихо.

Николай