Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

Николай сел за стол. Смахнул стакан — со стуком, на пол, к бутылке. Расправил карту. Достал карандаш.

Работать.

Глава 11. Икона

Глава 11. Икона

Ноябрь 1916 года. Юго-Западный фронт.

Ефимов зашевелился на третьи сутки.

Корнилов брился, когда пришёл Пашков. Холодная вода в жестяной чашке, бритва — трофейная, золингеновская, которую Прохор нашёл в немецком вещмешке ещё до прорыва и берёг, как берегут хорошую сталь, — скребла по скуле, мыло стягивало кожу. Прохор стоял сбоку, держал лампу. Серого света из щели в обшивке не хватало — не хватало с того дня, когда небо закрылось, и с тех пор каждое утро начиналось с лампы, с тусклого керосинового огня, который не столько освещал, сколько делал темноту оранжевой.

Пашков влетел, не постучав. Полог в сторону, холодный воздух из траншеи — сырой, с привкусом карболки и мокрой земли, — и Пашков в проёме, лицо белое, глаза как у лошади, на которую наступает обоз.

— Ваше превосходительство. Он... шевельнулся.

Корнилов опустил бритву. Мыло подсыхало на щеке.

— Кто дежурит?

— Мухин. Стоит. Штык наготове. Но он...

— Как шевельнулся?

Пашков сглотнул, и кадык прошёл по горлу — вверх, вниз, медленно, как поплавок.

— Рука, ваше превосходительство. Правая. Висела вдоль тела — так и лежала, когда его сняли, я видел, — а сейчас согнута. В локте. И пальцы — другие. Были разжаты, я помню. Сейчас — в кулак. — Пашков посмотрел на собственные руки, и Корнилов увидел, как пальцы дрогнули, как будто проверяли, что ещё слушаются. — Мухин говорит: ночью не двигался. Проверял каждый час — фонарём, в лицо. Не двигался. Утром — смотрит — рука.

Корнилов вытер мыло полотенцем — мокрым, колючим, с запахом дыма. Повесил полотенце на гвоздь. Натянул ремень, проверил наган в кобуре — привычка, каждое утро, как бритьё. Фуражку — козырёк вперёд, пальцы по тулье, поправить. Вышел.

Утро лежало на траншее серым светом — не рассветом, потому что рассветов не бывало с октября, а ровным свечением пасмурного неба, от которого тени не падали и грязь на стенках блестела одинаково мокро. Пахло землёй, дымом от чьей-то печки, мочой из-за поворота. Солдаты у бруствера курили — двое, молча, спинами к Корнилову. Третий чистил винтовку, разложив тряпку на мешке.

Ефимов лежал на настиле — рядом с Ковальчуком, тем, без лица, который лежал тут пятые сутки. Оба накрыты шинелями, оба облиты карболкой, и карболка уже не перебивала то, что шло из-под ткани, — сладковатое, густое, от которого махорка во рту становилась горькой. Мухин стоял над Ефимовым — штык примкнут, руки на цевье, пальцы побелели от нажима. Под глазами чёрное, нижняя губа прикушена. Стоял правильно — корпус чуть назад, дистанция полтора шага, ноги шире плеч. Громов учил, и учил хорошо.

Корнилов подошёл. Присел на корточки. Откинул шинель.

Пашков не соврал. Правая рука — та, что висела мёртво, когда Ефимова снимали с ремня, когда портяночную петлю срезали и тело мягко осело на нары, и руки болтались, как пустые рукава, — теперь была согнута в локте. Пальцы сжаты в кулак. Не судорога, не посмертное сведение — кулак ровный, собранный, с побелевшими костяшками, как у человека, который что-то сжал и не собирается отпускать. Лицо — землистое, спокойное, глаза закрытые. Рот чуть приоткрыт, и в щели между губами темнело. Портяночная борозда на шее — глубокая, лиловая, от уха к уху. Крест на груди, поверх нательной рубахи, оловянный, простой, из тех, что дают при крещении в сельской церкви.

Корнилов протянул руку и коснулся пальцем кулака Ефимова. Холодный. Твёрдый, как дерево. Пальцы не подались — держали что-то, чего внутри не было, или было, но невидимое. Мухин за спиной переступил, и штык звякнул о мешок.

Громов подошёл — не спрашивая, услышал сам или Пашков сказал — и встал рядом. Посмотрел. Папироса в зубах незажжённая, руки в карманах — глубоко, по запястья, и плечи чуть подняты.

— Жечь, — Громов сказал.

— Нечем.

Тишина. Из-за второго поворота доносился стук молотка — латали настил. Связист кашлял — далёкий, мокрый.

— Настил разобрали позавчера, — Громов сказал. — На тех двоих ушло всё. На этих — ни доски.

Корнилов накрыл Ефимова шинелью. Шинель легла на кулак и приподнялась бугром — ровным, неподвижным. Встал с корточек, колени хрустнули.

— Керосин, — Громов сказал. Тихо, одними губами, чтобы Мухин не слышал. — На той стороне. Третья линия. Ефимов сам докладывал.

Корнилов достал тетрадку и открыл на записи той ночи — когда Ефимов сидел на том ящике и докладывал, а Корнилов записывал, карандашом, медленно, потому что рука хотела остановиться. Склад: керосин, несколько бочек. Блиндажи — дерево, разбирать можно. Занимать нельзя. Возвращаться — за ресурсами — необходимо.

— Сальников, — сказал. — Пусть зайдёт.

Громов кивнул и ушёл. Корнилов слышал, как шаги удалялись по настилу — тяжёлые, ровные, хозяйские. Солдаты у бруствера подобрались, когда он прошёл мимо: один затушил папиросу, другой выпрямил спину.

Корнилов вернулся в блиндаж. Сел за стол, разложил карту. Карандашом — немецкие позиции, перерисованные с полевой трёхвёрстки: первая линия, вторая, ход сообщения, третья. Между второй и третьей — то, о чём Ефимов рассказывал неживым голосом, сидя на этом ящике, потирая руки о колени. Пирамидки. Символы. Дьяков.

Свеча горела ровно. Пламя не качалось — воздух в блиндаже стоял, как вода в колодце. Пахло землёй и воском. Корнилов курил, смотрел на карту и ждал Сальникова. Карта показывала линии, расстояния, условные знаки — всё то, что было правдой в октябре, когда за линиями сидели немцы с пулемётами. Условного знака для пирамидок из голов не придумали.

Сальников пришёл через полчаса. Корнилов слышал его шаги — осторожные, лёгкие, не громовские — и голос Прохора у входа: «Проходи, ждёт.»

Вошёл. Встал у двери. Козырнул.

Четвёртые сутки без сна обтянули скулы, вдавили глаза в тени — и двадцати одного ему никто бы не дал. Руки вдоль тела — пальцы чуть подрагивали, мелко, и Сальников прижимал их к бёдрам, думая, что незаметно. Заметно.

— Вольно. Садись.

Сальников сел на ящик. Тот самый. Посмотрел на него — быстро, мельком — и отвёл