Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

Земля была не та.

Корнилов остановился у первой щели и посмотрел. Между досками, в полоске шириной в палец, виднелось то, что должно было быть грунтом. Цвет — другой. Не бурый, не глинистый. Бледный, ровный, гладкий. Как будто за доской — не земля, а что-то, что когда-то было кожей.

Присел на корточки. Посмотрел ближе. Щель — узкая, тёмная. За ней — поверхность: гладкая, чуть влажная, с порами. И на этой поверхности — складка. Мелкая, ровная. Складка кожи. Или ткани.

Встал. Пошёл дальше, вдоль стенки. Следующая щель — то же. Бледное, гладкое, с порами. Дальше — то же. И дальше.

На пятой щели Корнилов увидел ухо.

Человеческое, прижатое к доске изнутри, вдавленное в землю — маленькое, восковое, с мочкой, в которой была серёжка или прокол, трудно разобрать. Ухо было частью стены. Не прижато к ней — вросло, вплавлено, как пуговица в грунт.

Пошёл дальше. Медленнее. Смотрел в каждую щель.

Пальцы — в одной, скрюченные, вдавленные в глину, ногти целые. Лоб — в другой, гладкий, с залысиной, с морщиной над бровью. Пуговица мундира, вросшая в землю, — латунная, с орлом, тусклая. Подбородок, скула, край воротника. Обшивка прогнулась в этом месте — чуть, на полпальца, — тело за доской давило наружу.

Три дня назад Ефимов докладывал: жижа в стенках, лица в жиже. Жижи больше не было.

Сальников стоял в трёх шагах позади. Не подходил ближе. Лицо — белое, плоское, неподвижное.

— Этого не было, — сказал. Тихо. — Жижа была. Тёмная, на стенках. А это...

Не договорил.

Корнилов посмотрел в следующую щель. Глаз. Открытый, влажный, с мутной радужкой. Смотрел прямо на Корнилова.

Корнилов не отступил. Стоял и смотрел. Глаз — человеческий, в земле, за доской, в стене траншеи — смотрел на него, и зрачок был живой, тёмный, с отражением тусклого неба. Не мёртвый. Не стеклянный. Живой.

Корнилов сделал шаг вправо. Глаз двинулся — медленно, тяжело, как будто глазное яблоко поворачивалось в грунте, а не в глазнице. Проследил. Остановился на Корнилове. Смотрел.

За спиной — сдавленный звук. Кто-то из солдат увидел тоже. Корнилов обернулся: рядовой стоял у противоположной стены, отшатнувшись, винтовку прижал к груди, рот открыт, но молчал. Смотрел в щель между досками — туда, где на него смотрело что-то, что три дня назад было немецким солдатом.

— Не стрелять, — Корнилов сказал. Тихо, ровно. — Не трогать. Не задерживаться.

Солдаты прижались к середине траншеи — подальше от стен. Шли по настилу осторожно, плечи втянуты, руки с оружием. Между досками обшивки — с обеих сторон — щели, и в щелях: кожа, ткань, латунь, пальцы, и кое-где — глаза. Не все открытые. Не все живые. Но те, что были открыты, — следили. Следили — поворачивались вслед проходящим, медленно, тяжело.

Корнилов присел, посмотрел на настил. Между досками, в щелях, — то же. Не земля. Спрессованная плоть, ткань мундира, каблук сапога, вросший в доску снизу. Тепло шло оттуда — ровное, мерное, с интервалом в пять-шесть секунд. Не пульс. Но похоже.

Записал: 1-я линия. Тела не исчезли — впитались в стены и грунт. Земля за обшивкой = тела. Настил = тела снизу. Глаза открыты у некоторых — живые, следят. Жижа из доклада Ефимова = промежуточная стадия? Стены тёплые, пол тёплый.

Отметил на карте: крестик у первой линии, пунктир к боковому ходу.

— Сальников. Веди.

Боковой ход начинался за третьим блиндажом — узкий, низкий, с дубовой обшивкой, в которой каждая доска была пригнана к соседней без зазора. Пришлось пригнуться: потолок давил, плечи задевали стенки. Здесь — земля. Обычная, мёрзлая, ноябрьская. Ни кожи за досками, ни глаз в щелях. Крест на груди оставался холодным, но ледяным не стал. Сальников шёл впереди, фонарь в руке — тусклый, керосиновый, язычок пламени прыгал от шагов. Тени ходили по стенам, длинные, короткие, длинные. Никто не говорил. Двенадцать человек шли за фонарём — каждый смотрел в щели между досками и каждый проверял: земля? Земля.

Склад — блиндаж за поворотом, третья линия. Дверь деревянная, просевшая на петлях. Громов толкнул — скрипнула. Внутри — бочки. Пять штук, в ряд, у дальней стенки. Корнилов подошёл, стукнул кулаком по жести. Глухой гул — полная. Вторая — так же. Запах керосина — резкий, знакомый, и Корнилов вдохнул глубже, чем нужно.

Рядом с бочками — штабель досок, сухих, крепких, уложенных аккуратно. Топоры на стене, два, на крючках.

— Забираем, — Корнилов сказал. — Бочки катить по ходу, доски на плечах. До первой линии, оттуда — через ничейную.

— Сколько ходок? — Громов спросил.

— Три, может четыре. — Корнилов достал часы. Щёлкнул крышку.

Стрелки стояли. Обе — на трёх семнадцати. Корнилов постучал ногтем по стеклу. Не двинулись.

Достал вторые — карманные, отцовские, с потёртым серебром на крышке. Открыл. Три семнадцать.

— Который час? — спросил Громова. Спокойно, ровно, как спрашивают направление или номер подразделения.

Громов посмотрел на свои. Долго — секунду, две, — и Корнилов по этой паузе понял ответ раньше, чем Громов открыл рот.

— Три семнадцать. У меня тоже.

Корнилов обернулся к солдатам.

— Часы — у кого ходят?

Тишина. Потом — шевеление: руки к карманам, к запястьям, щёлканье крышек. Голоса — тихие, один за другим: «Стоят.» «Мои тоже.» «Три семнадцать.» «Три семнадцать, ваше превосходительство.» Тише, тише — последний почти шёпотом.

Корнилов закрыл крышку. Убрал часы в карман.

— Работаем по свету, — сказал. — Когда потемнеет — уходим.

Записал:

Немецкие позиции. 1-я линия: тела впитались в стены и грунт. Земля = тела. Настил = тела снизу. Глаза — живые, следят. Тепло из-под настила — мерное, интервал 5-6 сек. Крест холодный с ~500-го шага от своих. Часы остановились — все, 3:17. Склад цел: керосин (5 бочек), дерево, топоры. Забираем.

Работали. Три ходки — бочки по боковому ходу к первой линии, оттуда волоком через ничейную, и солдаты, которые на первой ходке матерились и спотыкались, ко второй замолчали, а на третьей шли молча, ровно, быстро. Доски несли на плечах, по двое. Через первую линию — мимо стен, мимо щелей, мимо глаз, которые поворачивались вслед. Солдаты не смотрели. Корнилов смотрел.

К третьей ходке серое потемнело — на полтона, на оттенок. Сколько прошло времени — Корнилов не знал. Часы стояли, солнца не было,