Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

— Лавр Георгиевич.

Корнилов повернулся.

— Обоз пришёл.

Не обоз — подвода. Одна, с конвоем: двое верховых, фельдфебель с бумагой, и на подводе — ящик. Деревянный, длинный, обитый рогожей, перевязанный верёвкой крест-накрест. Лошадь, маленькая, мохнатая, стояла у входа в ход сообщения и дышала паром, пар шёл из ноздрей ровными облачками. Лошадь переступала копытами, земля под копытами была обычной — мёрзлой, ноябрьской. Не тёплой.

Фельдфебель козырнул. Протянул бумагу — казённую, с печатью, с номером. Корнилов прочитал: «Полковая икона Пресвятой Богородицы, Смоленская. Передаётся в распоряжение командира 25-го армейского корпуса по приказу Святейшего Синода №...»

Номер. Печать. Подпись — неразборчивая, чернильная. Бумага плотная, канцелярская, с запахом типографской краски. Корнилов сложил, убрал в карман.

— Откуда?

— Из Могилёва, ваше превосходительство. Обозом до станции, от станции — нами.

— Давно в пути?

Фельдфебель посмотрел на конвойных. Те переглянулись.

— Трое суток, ваше превосходительство. Может, четверо. Мы... — замялся. — Дорога непростая. Ночью стояли. Не ехали ночью.

Корнилов посмотрел на фельдфебеля — лицо обычное, усталое, обветренное. На конвойных — такие же. Все трое крестились мелко, часто, почти незаметно — привычка, которая появилась у фронтовых после прорыва.

— Ящик снимайте. Осторожно.

Сняли. Вчетвером — фельдфебель, двое конвойных, Громов — взялись за углы и понесли по ходу сообщения, ящик покачивался между ними, тяжёлый, рогожа шуршала. Корнилов шёл за ними. Василий — за Корниловым.

В блиндаже — том, корниловском, со столом и свечой — поставили ящик на пол. Громов достал нож, срезал верёвки. Рогожу — в сторону. Ящик — гвозди, старые, ржавые, сидят плотно. Громов ковырял ножом, Прохор подсунул штык, подцепили крышку. Гвозди пошли со скрипом, с сопротивлением, как будто не хотели.

Крышка. Под ней — солома, сухая, чистая, пахнущая полем. Нормальным полем, летним, с васильками и пылью. Запах поднялся из ящика в блиндаж, и Корнилов стоял над ним и дышал — глубоко, медленно, не торопясь. Солнце. Он вспомнил солнце. Жёлтое, горячее, настоящее — каким оно было летом, до войны, до всего. Почти забыл. Серое стёрло, выело, заместило — а запах вернул, на секунду, на две, и Корнилов стоял над ящиком с соломой и держал это в себе, как воду в ладонях. За спиной — тишина: Прохор, Василий, Громов. Все замерли. Все дышали.

Под соломой — доска, обёрнутая холстиной. Корнилов взялся обеими руками — снизу, под края, — и поднял.

Тяжёлая. Не как дерево тяжёлая — иначе. Как будто доска весила больше, чем доске положено, как будто в ней было что-то, кроме дерева и краски.

Поставил на стол, прислонил к стенке. Развернул холстину.

Икона — старая, потемневшая от времени и ладана, с трещиной через лик, косой, от левого угла к правому. Богородица смотрела из-под трещины — тёмными глазами, спокойными, без выражения. Краска местами облупилась, золото фона стёрлось до дерева, и дерево было гладкое, отполированное тысячами прикосновений — губы, лбы, пальцы, двести лет подряд.

Корнилов стоял перед иконой. Ладони, которые только что держали доску, горели — не больно, не обжигающе, а ровно, глубоко, как будто тепло впиталось в кожу и осталось. Тепло шло от иконы — из дерева, из краски, из трещины. Не то тепло, которое крест давал по каплям. Другое: сразу, всё, густое, как воздух в натопленной избе.

Крест на груди — горячий. Впервые за сутки — горячий.

Василий встал рядом. Перекрестился — медленно, широко, от лба до живота. Посмотрел на икону, на трещину, на глаза Богородицы.

— Двести лет, — сказал. Тихо. — Смоленская. Я такие видел в Лавре — перед ними стоишь и забываешь, зачем пришёл.

Громов стоял в дверях. Смотрел — не на икону, на Корнилова. На его руки, которые ещё лежали на краях доски. На лицо.

— Куда её? — спросил.

Корнилов посмотрел на Громова, на Василия, на икону. Трещина шла через лик — от угла к углу. Глаза Богородицы смотрели из-под неё, спокойные, тёмные.

— На бруствер, — сказал. — Сегодня ночью.

Связист вызвал Ольховку. Романовский: «Икону — в штаб. Здесь безопаснее.» Корнилов: «На бруствер. Здесь передовая, здесь нужнее.» Пауза. «Есть, Лавр Георгиевич.»

Поставили икону, когда серое начало темнеть. Громов вбил два кола в бруствер, между мешками, прикрутил проволокой поперечину. Корнилов поставил сам: взял обеими руками, поднял, прислонил к поперечине. Доска стояла ровно, трещиной к небу. Богородица смотрела на ничейную, на ту сторону, откуда каждую ночь шли мёртвые.

Василий встал рядом с иконой. Крест в руке — тот, оловянный, потёртый. Начал читать. Голос негромкий, рабочий, — тот голос, который Корнилов слышал каждую ночь, от которого воздух густел и твари замедлялись. Сейчас — не для боя. Для начала.

Солдаты подтягивались. Кто с бруствера, кто из блиндажей, кто из-за поворота — молча, по одному, без приказа. Стояли, смотрели на икону. Лица бледные, глаза красные, руки с оружием. Кто-то крестился. Кто-то просто стоял. Один — молодой, безусый, месяц на фронте, — опустился на колени, прямо в грязь, и стоял так, губы двигались. Никто не сказал ему встать.

Корнилов стоял в стороне, у стойки, и смотрел не на икону — на людей. Считал. Привычка. Тридцать шесть — те, кто остался. Четверых не хватало: двое ушли в немецкий настил, двое — на ничейной. Имена знал. Записал утром.

Темнело. Серое наливалось чернотой — сверху, от краёв, к середине, как чернила в воде. Ветер стих. Тишина — та, ночная. Корнилов проверил наган, тронул крест. Холодный.

Первые пришли через два часа.

Корнилов услышал раньше, чем увидел: шорох по грязи, далёкий, мерный. Потом — движение в темноте, за проволокой. Фигуры. Десять, двадцать — считать перестал, когда счёт перевалил за тридцать. Шли оттуда, с немецкой стороны, из тех позиций, которые утром ели людей.

Василий читал. Солдаты стояли на бруствере, стволы через мешки. Привычная картина — как каждую ночь, как всегда.

Фигуры подошли к проволоке. К своей, немецкой — той, рваной, смятой. Прошли через неё.

Вышли на ничейную. Шли.

И — остановились.

Не все сразу. Первые — те, что шли впереди, — замедлились на четвёртой сотне шагов от иконы. Корнилов видел в бинокль: походка менялась. Шаг тяжелел, как будто грязь стала гуще, как будто ноги увязали глубже. Второй ряд — тоже. Третий — тоже. К третьей сотне шагов передние мертвяки встали.

Стояли. Покачивались. Не падали, не