Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

в деревни, — а монастырь стоял, и они не входили. Не могли. Что-то в камне, в растворе, в пятистах годах молитвы, которую монахи читали здесь каждый день, каждую ночь, поколение за поколением, — что-то держало. Не стены. То, что стены впитали.

Внутри: сто двенадцать беженцев, восемнадцать раненых, одиннадцать детей. Сергий считал — каждый вечер, по благословению настоятеля. Женщины спали в трапезной, на соломе, накрытые всем, что нашлось. Раненые — в бывшей библиотеке, на столах, на лавках. Дети — в келье отца Никодима, который отдал свою и спал на полу в коридоре. Пахло ладаном, кашей, немытыми телами. И ещё — тем, что проникало снаружи: земляной, подвальный запах, который просачивался сквозь щели в воротах, сквозь камень.

Братия молилась посменно. Четыре часа на коленях — четыре часа сна. Двенадцать монахов, три послушника, настоятель. Разбиты на четыре смены, по четыре человека. Днём и ночью — всегда четверо в храме, на каменном полу, перед иконостасом, и голоса шли непрерывно: один замолкал — другой подхватывал, как передают свечу из руки в руку, чтобы не погасла. Настоятель, отец Геннадий, говорил: пока молимся — стоим. Замолчим — падём. Сергий верил ему. Отец Геннадий не лгал никогда — ни до кошмаров, ни после.

Сергий был послушником — год в обители, пострига не принимал. Двадцать два года. До монастыря — деревня под Калугой, изба, отец с матерью, старшая сестра. Мать умерла три года назад, зимой, от воспаления лёгких. Отец — в прошлом году, тихо, уснул и не проснулся. Сестра вышла замуж, уехала в Тулу. Сергий остался один, и одиночество привело его сюда — к камню, к молитве, к тишине, которая тогда была тишиной, а не тем, чем стала после.

Его смена — ночная. С полуночи до четырёх. Самая тяжёлая: тело хочет спать, колени на камне горят, и темнота за окнами — густая, плотная, без звёзд, без луны, — давит, и от этой темноты хочется закрыть глаза, но закрывать нельзя, потому что если закроешь — увидишь.

Сергий встал на колени перед иконостасом. Лампады горели — семь, тусклых, масляных, и свет от них ложился на лики золотыми пятнами, и тени стояли по углам, и камень под коленями был холодный, всегда холодный, даже летом, и от этого холода ныло в суставах, и ныло по-старичьи, как не должно ныть в двадцать два. Рядом — брат Тихон, пожилой, с бородой до пояса, губы шевелились беззвучно. По другую сторону — брат Павел, молодой, как Сергий, только из семинарии, бледный, с красными глазами. Четвёртый — отец Макарий, старший смены, сидел на скамье у стены: ему разрешали сидеть, колени не держали, семьдесят три года.

Сергий читал. Псалом девяностый, тот, который настоятель назначил для ночных смен: Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится. Слова шли привычно, заученно, сами — и голос выходил ровный, негромкий, рабочий, не молитвенный, а именно рабочий, как у плотника, который строгает десятый час. Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы, летящия во дни. За окнами — темнота. Серое небо, которое днём висело низко, ровно, без просвета, — ночью становилось чёрным, и в черноте не было ничего, ни звука, ни движения, и это было хуже, чем если бы было, потому что ты знал: они там. За стеной. Обтекают.

Час. Полтора. Колени горели, и Сергий переносил вес с одного на другое, и камень под коленями нагрелся от тела, и тепло было единственным, что он чувствовал, кроме слов, которые шли из губ одно за другим, одно за другим. Брат Тихон читал рядом — голос густой, низкий, как из бочки. Брат Павел — тоньше, выше, с дрожью, которую прятал, но Сергий слышал. Отец Макарий на скамье — шёпотом, одними губами, но шёл.

Два часа.

Тишина изменилась.

Сергий не сразу понял — что. Слова шли, губы двигались, голос не прерывался. Но что-то в тишине между словами стало другим, как будто воздух в храме загустел чуть, как будто стены сдвинулись — не внутрь, не наружу, просто — стали ближе. Лампады горели ровно. Тени не двигались. Камень под коленями — тот же.

Сергий читал. Падут от страны твоея тысяща, и тма одесную тебе, к тебе же не приближится.

Голос.

Не из храма. Из-за стены — из-за северной, трёхлокотной, каменной, которая стояла пятьсот лет. Из-за неё — голос. Тихий, негромкий, на самом дне слышимости. Женский.

— Серёженька.

Сергий не остановился. Губы шли дальше, слова шли дальше, не приближится — но внутри что-то дёрнулось, как будто крючок зацепил под рёбрами и потянул. Голос. Этот голос. Он знал этот голос, как знают собственное дыхание: не помнишь, когда услышал первый раз, просто — был всегда.

— Серёженька, выйди. Я тут.

Мать. Мать, которая умерла три года назад, зимой, на Крещение. Гроб опускали в мёрзлую землю на верёвках, верёвки скрипели. Снег падал на крышку, таял, стекал. Сергий стоял у могилы и не уходил.

— Холодно мне, Серёженька. Выйди. Я жду.

Голос — тот самый. Мягкий, тёплый, с калужским оканьем, которое она не потеряла, хотя отец смеялся и говорил «ну что ты, Настя, как деревенская». Голос, которым она звала ужинать, которым пела колыбельную, которым говорила «не бегай по лужам, простудишься». Этот.

Сергий читал. Слова шли. Яко Ангелом Своим заповесть о тебе, сохранити тя во всех путех твоих. Слова шли, а крючок под рёбрами тянул, тянул сильнее, глаза жгло. Сергий смотрел на иконостас, на лик Спаса, не моргая, — лик смотрел на него тёмными глазами, ровными, без выражения. За стеной мать звала. Голос был настоящий. Сергий знал: не настоящий. Настоятель объяснял: голоса зовут, голосами близких, не ходить, не слушать, молиться. Знал.

Но голос был мамин.

Тишина. Голос замолк. Сергий читал, и руки, которые лежали на коленях, были мокрые от пота, и он вытер их о рясу, и ряса была шерстяная, грубая, и от неё пахло ладаном и потом.

Потом — другой.

— Сергей.

Не мамин. Отцовский. Низкий, ровный, строгий — голос человека, который не просил, а говорил, и когда говорил — слушались. Отец, который умер во сне, тихо, год назад. Отец, который никогда не звал по имени без причины. Если звал — значит, дело. Значит, встань и иди.

— Сергей. Выйди.

Не «Серёженька». Не ласково. Требование. Как когда провинился: «Сергей, подойди». Без крика, без злости — хуже: с тем спокойствием, которое означало, что отец уже решил и