Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

Николай не сразу понял что. Шёл по ходу сообщения — грязь, вода, серый свет, тот же ветер — и кожа почувствовала раньше, чем голова поняла. Теплее. Не сильно — как если бы ветер сменил направление и перестал бить в лицо. И запах — тот, земляной, подвальный, пропитавший всё, от которого некуда деться на этом фронте, — отступил. Не ушёл. Стал тише, как шум за закрытой дверью: слышно, но не давит.

Николай остановился. Рука поднялась к вороту — машинально, пальцы нашли цепочку, крест. Тёплый. Впервые за сутки, с того моста, — тёплый.

За поворотом — блиндаж, обшитый досками, с навесом из брезента. Под навесом — икона. Небольшая, в потемневшем медном окладе, с трещиной через нижний угол. Лик потрескался, краска облупилась, и видно было дерево под краской — чёрное, старое, пропитанное чем-то, для чего у Николая не было слова: не маслом, не лаком, а тем, что остаётся, когда перед доской стоят на коленях сто лет, или двести, и шепчут одни и те же слова, и слова впитываются в дерево, как впитывается дым в стены старого дома. На два шага вокруг навеса лужи не покрылись ледком, который стоял везде, и земля была не такой мёрзлой, и воздух — гуще, плотнее, и дышалось иначе.

Перед иконой на коленях в грязи стоял священник.

Крупный, сутулый, в шинели поверх рясы, подол мокрый, бурый от глины, и колени ушли в землю глубоко, на ладонь, вдавлены собственным весом и неделями — сколькими, по лицу не определить, но многими. Борода седая, редкая, слипшаяся. Лицо — то, что остаётся от лица после недель без сна и без замены: кости, обтянутые кожей, скулы, провалы глазниц, и в провалах — глаза, красные, мутные, в лопнувших сосудах, но не чёрные — ещё не чёрные, ещё человеческие. Губы шевелились. Голоса не было — ни шёпота, ни хрипа, ни звука, только движение губ, слова без голоса, и от этого молитва казалась тяжелее, чем если бы он кричал, — потому что голос кончился, а он продолжал.

Рядом с ним, под навесом, на настиле из досок, брошенных поверх грязи, — трое.

Спали.

Николай замер. Мордвинов — за плечом. Демьянов — дальше, у стены окопа.

Трое. Николай смотрел на них — и не мог сразу понять, что видит, потому что то, что он видел, не существовало на этом фронте. Четверть миллиона человек — от Болграда до Серета, от первой линии до тыловых складов — стояли месяц без сна, потому что сон отключился, потому что проклятие этого участка было таким: не спать, и стоять, и не умирать, и разрушаться изнутри, и глаза заливались чёрным, и тремор не прекращался, и мимика уходила, и оставались скулы и провалы, и цифры в рапортах. Четверть миллиона.

А здесь — трое спали.

Первый лежал на боку, подтянув колени к груди, шинель натянута до подбородка, и руки в рукавах, и дыхание шло ровно, и от него шёл не тот запах, что от всех остальных — не пот многодневный, не моча, не земляное, подвальное, — а просто человек. Спящий, тёплый человек.

Второй — на спине, руки сложены на груди, рот приоткрыт. Храпел — тихо, с присвистом, обыкновенным, тем, каким храпят в казармах и в теплушках, и этот звук здесь, на фронте, где месяц никто не спал, был настолько невозможен, что Николай слушал его, стоя по колено в грязи, и не двигался, и Мордвинов за плечом тоже не двигался, и Демьянов у стены, — все трое стояли и не двигались.

Третий — молодой, безусый, с тёмными кругами на скулах и следами тремора, который ещё подёргивал щёки, мелко, во сне, как подёргивает, когда отпускает, — подложил руку под щёку и спал так, как спят дети. Глубоко, тихо, и на лице было то, чего Николай не видел ни у кого за последние двое суток — ни в поезде, ни на мосту, ни в окопах, ни в госпитале, ни у пьяного генерала, ни у считающего солдата с чёрными глазами. Покой. Не счастье, не радость — покой. Лицо человека, который спит и которому не снится.

Стоял и смотрел. Дольше, чем нужно.

Рука под щекой. Пальцы чуть согнуты, расслаблены. Ресницы мокрые, тёмные. Мальчик, двадцать лет, может двадцать два, и он, наверное, стоял здесь столько же, сколько остальные, и руки у него тряслись, как у всех, и голос, наверное, пропал или не пропал, — а сейчас спал, и тремор уходил, медленно, толчками, как уходит лихорадка.

Трое. Из четверти миллиона.

Один священник. Одна икона. На коленях, без голоса, без замены. И — трое.

Алексей не спит.

Мысль пришла и ушла. Каждую ночь, в Царском Селе, где три священника и двенадцать икон, и стены дворца, и мать у кровати, — каждую ночь, и Аликс написала «Baby screams every night», и описка, которую она не допускала, если было время проверить. Здесь — один священник, одна икона, брезент и грязь. И трое спят.

Записал в блокнот: 1 свящ. + 1 ик. = 3 спящих. Организовать аналогичное в Ц.С.

Не додумал — почему здесь трое, а в Царском ни одного. Не сейчас.

Подошёл к священнику. Тот молился — губами, без звука. Николай присел рядом, на одно колено, в грязь, и колено утонуло в ледяной грязи, и холод прошёл сквозь ткань, и ткань прилипла к коже, и это было правильно.

Священник поднял глаза. Мутные, красные, провалившиеся. Узнал — не сразу, через секунду, через две, и что-то шевельнулось в лице, тень выражения, которого на этом фронте ни у кого не осталось. Губы остановились. Качнулся — попытался подняться.

— Нет, — Николай сказал. Тихо, как говорил серьёзное. — Не вставайте, отче. Продолжайте.

Священник открыл рот — попытался сказать что-то, и не смог — голоса не было, — и закрыл, и глаза блеснули мокро, и губы снова зашевелились. Молитва не прервалась.

Николай встал. Колено мокрое, грязь на шинели. Повернулся к Мордвинову.

— Как его зовут?

Солдат у стенки — чёрноглазый, на ногах, едва — хрипнул:

— Отец Никодим, ваше превосходительство. Из Почаева.

Из Почаева. Почаевская лавра — шестьсот лет. Монах, не приходской. Прислали лучшее, что было.

— Смену ему. Немедленно. — И, помолчав: — Мордвинов, телеграммой, в Ставку: священников на Румынский фронт — не