Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

стул, который стоял у кресла всегда — его стул, для его визитов, для вечеров, когда он приезжал из Ставки и они сидели здесь, и пили чай, и разговаривали, или не разговаривали, или он читал вслух, и она слушала. Двадцать два года.

Тронул усы — двумя пальцами, от центра к краям. Привычка.

— Как он? — спросил.

Аликс не ответила сразу. Пальцы на подлокотнике сжались — побелели на костяшках, разжались. Посмотрела в окно, на снег, на дорожки по стеклу.

— Каждую ночь, Ники. — Помолчала. — Каждую.

Николай взял её руку. Тёплая, сухая, тонкая — и кольцо на пальце, и Николай тронул кольцо, повернул, привычка, и Аликс не убрала руку, и они сидели, и за окном шёл снег.

— Я видел на фронте, — сказал. — Один священник с иконой — и люди спят. Впервые за месяц. Привезу из Почаева, из лавры, с намоленностью...

Аликс повернулась от окна. Лицо — красивое, усталое. Круги под глазами тёмные. Морщинка между бровей, которой два года назад не было.

— У нас есть иконы, Ники. Три священника. Двенадцать икон, некоторым двести лет. — Пауза. Пальцы сжали его руку. — И он кричит.

Тишина. Снег за окном. Часы на камине — мерно, ровно.

— Привезу, — повторил. Тише. — Из Почаева. Другую. Старше.

Аликс сжала его руку и не ответила. Смотрела на снег. Николай смотрел на неё — на профиль, на шею, на плечи под шалью, — и сидел, и держал руку, и снег шёл за стеклом, и часы тикали, и было тихо.

Обед в малой столовой.

Стол на шестерых. Кресло Алексея — у окна, пустое: спал днём, впервые за трое суток, и будить Аликс запретила.

Суп грибной, из сушёных, горячий. Хлеб белый, свежий. Масло. Николай ел — медленно, молча, и после сухарей и чая с сахарином вкус горячего супа на языке был таким, что хотелось закрыть глаза. Не закрывал. Смотрел на дочерей.

Татьяна — слева, прямая, как мать. На запястье — мозоль от бинтов, круглая, розовая. Работала в лазарете каждый день, с сёстрами, с утра до вечера.

— Бинтов не хватает, папа. Перестирываем использованные. Третий раз. — Помолчала. — Тряпки, а не бинты.

— Запишу, — Николай сказал. И записал — в блокнот, тот, который лежал рядом с тарелкой, потому что блокнот лежал рядом с тарелкой всегда. Аликс давно не комментировала.

Мария — напротив, тихая, большие серьёзные глаза. Ложка в супе — ковыряла и не ела. На прошлой неделе нарисовала солдата: шинель, винтовка, ремень, всё правильно, всё на месте. Без лица. Вместо лица — гладкое, ровное, телесного цвета. Аликс забрала рисунок и не вернула. Мария не спрашивала.

Анастасия — рядом с Марией, младшая, пятнадцать, и единственная за столом, кто ел по-настоящему: суп, хлеб, ещё хлеб, масло на хлеб толстым слоем.

— Я бросила учебник в Жильяра, — сказала, ни к кому. — Он задал переводить стихотворение о весне. О весне, мама!

— Настя.

— Какая весна? Где весна?

Ольга молчала. Старшая, двадцать один. Сидела, слушала, не улыбалась. Лицо взрослое — взрослее, чем нужно в двадцать один. Помешивала чай и не пила.

Николай слушал — голоса, звяканье ложек, «бинтов не хватает», «какая весна» — и дочери были здесь, все четыре, и голоса звенели, и перебивали друг друга, и за окном шёл снег.

— Потери ниже, — сказал. Не к кому-то — ко всем. — На сорок два процента. На участках со священниками.

Татьяна подняла глаза от тарелки. Мария — тоже. Анастасия перестала жевать. Ольга посмотрела на него — впервые за обед.

— Мой указ, — сказал. Тихо.

Аликс улыбнулась. Впервые за — Николай не помнил. Губы дрогнули, и улыбка осталась, и не уходила, и Николай смотрел.

Чай после супа. Сахар — белый, кусковой, не сахарин. Таял на языке, настоящий, сладкий.

— Сахар хороший, — сказал.

Аликс посмотрела на него. Пауза — короткая, на выдох.

— Здесь — хороший.

Николай допил чай.

После обеда — в гостиную. Кресло Аликс у окна, плед. Татьяна ушла в лазарет — поцеловала отца в щёку, быстро, по-деловому, и вышла, и шаги стихли по коридору. Ольга — к себе, молча. Мария села в угол дивана с альбомом — рисовала, карандашом, и Николай не стал смотреть что. Анастасия забралась на диван с ногами, подтянула колени, уткнулась в учебник — не Жильяров, другой, — и через минуту заснула, учебник на коленях, рот приоткрыт.

Николай взял книгу. Диккенс, «Рождественская песнь», читали третью неделю, по главе в вечер. По-английски — Аликс любила по-английски, и это был их язык, тот, на котором писали друг другу двадцать два года, и на котором всё — от «my darling Sunny» до «Baby screams every night» — звучало как их, ничьё больше.

Читал вслух. Негромко, ровно, тем голосом, которым читал детям сказки, когда были маленькими, и Алексею — до сих пор. Скрудж и призрак Рождества. Снег в Лондоне, огонь в камине, индейка, пудинг. Слова шли одно за другим, и Аликс слушала, и Мария рисовала, и Анастасия спала, и снег шёл за окном, и свечи горели на столике.

Аликс закрыла глаза. Рука на подлокотнике расслабилась. Дыхание стало ровным — глубоким, медленным, тем, которым дышат, когда отпускает. Уснула. Николай читал ещё страницу — шёпотом, чтобы не будить.

Закрыл книгу. Положил закладку.

— Der Nicky ist so nett, — пробормотала Аликс, не открывая глаз. По-немецки, сонно. Так она говорила в Дармштадте, тридцать два года назад, когда ей было двенадцать, и ему — шестнадцать, и мир был целым.

Николай накрыл ей руку пледом — ту, что соскользнула с подлокотника. Поправил шаль на плечах. Встал осторожно, чтобы не скрипнул стул.

За окном — снег, и фонари, и ноябрь. Анастасия спала на диване. Мария рисовала. Аликс дышала ровно.

Николай стоял посреди гостиной и смотрел на них — на всех троих — и не уходил.

Три часа ночи.

Крик — из детской, через две двери, через коридор. Николай проснулся, сел, ноги на пол. Паркет холодный под босыми ступнями. Рядом — Аликс, но кровать пуста: не ложилась, или встала раньше.

Второй крик — тоньше, длиннее, и в нём было то, от чего Николай шёл быстро, не накидывая халата, в одной рубашке, босиком, по коридору, и тишина дворца была не той, домашней, а ночной, тяжёлой, в которой детский крик звучал