Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

Он стоял среди лиц, которые Корнилов видел каждый день, — серых, обтянутых, с тремором в пальцах и провалившимися щеками, — и казался нарисованным. Целый. Месяц на позиции — и будет как все.

— Отец Зиновий, — представился священник. Голос — ровный, поставленный, но чуть выше, чем нужно, и на «отец» запнулся, едва заметно, как человек, к которому это обращение ещё не приросло. Поклонился. — Назначен в помощь... — посмотрел в бумагу, которую держал в левой руке, — в двадцать пятый армейский корпус. Для духовного окормления.

Корнилов взял бумагу. Назначение: «иеромонах Зиновий (Карпов), выпускник Московской духовной семинарии, рукоположён 12 сентября 1916 года...»

Сентябрь. Два месяца священником. До этого — семинарист. Таких прислали восемь — по одному на каждый полк, где священник выбыл или не справлялся. Восемь мальчиков в новых рясах на двадцать вёрст фронта. Этот — на его позицию, к Василию. Остальные семь — сами.

Корнилов развернул циркуляр — из штаба. Циркуляр Синода, отпечатанный на машинке, разосланный по всем корпусам: «О порядке духовного окормления в действующей армии». Обязательные молебны, учёт посещаемости, рапорты о «духовном состоянии личного состава», списки лиц, «уклоняющихся от участия в богослужениях». Подпись — Феофан. Печать — Синод. И ниже, мельче, — канцелярия Его Величества.

Две бумаги. Одна — мальчик в новой рясе, два месяца назад учивший греческий в аудитории. Другая — циркуляр с перечнем требований, который мальчик, скорее всего, не читал.

— Прохор, — Корнилов сказал. — Покажи отцу Зиновию блиндаж у третьего поворота.

Зиновий кивнул. Пошёл за Прохором по ходу сообщения, и Корнилов смотрел ему в спину: ряса волочилась по грязи, подол тяжелел, и Зиновий на втором шаге оступился — нога соскользнула с настила в лужу, по щиколотку, и он замер на секунду, посмотрел вниз, на ботинок, на бурую воду, — и пошёл дальше. Не поднял подол. Не знал, что надо поднимать.

Рашид стоял у стойки, чистил винтовку. Посмотрел на Зиновия — молча, ровно, без выражения. Зиновий прошёл мимо, не заметив. Или заметив — и не зная, что делать с татарским лицом над русской винтовкой.

Громов появился из-за поворота. Папироса в зубах, незажжённая.

— Замена? — спросил.

— Помощь. Второй священник.

Громов посмотрел вслед Зиновию. Сплюнул табачную крошку.

— Молодой, — сказал. Без осуждения, без тепла.

— Два месяца в сане.

Громов помолчал. Пожевал папиросу.

— Два месяца. — Сплюнул. — У меня сапоги дольше служат.

Помолчал ещё.

— Василий четвёртую неделю без голоса. Пятая начнётся — и что?

Корнилов не ответил. Громов и не ждал. Все знали. Василий горел. Каждый вечер голос садился, каждое утро возвращался чуть меньше, и молитва, которая в первую неделю звучала ровно и мощно, теперь шла хрипом, шёпотом, шевелением губ. Он не жаловался. Он вообще не говорил о себе — только о раненых, о дежурных, о тех, кто лежал с открытыми глазами и ждал утра. Но Корнилов видел: руки тряслись сильнее. Щёки проваливались глубже. Кружка с чаем — та, мятая, — подрагивала в пальцах, и иногда расплёскивалась, и Василий вытирал стол рукавом, молча, не глядя.

Замена нужна была. Замена приехала. Вопрос — тянет ли.

Корнилов вернулся в блиндаж. Разложил циркуляр на столе. Читал медленно, карандашом подчёркивая. «Обязательное присутствие на утреннем и вечернем молебне всего личного состава... Списки лиц, уклоняющихся от участия... Рапорт о духовном состоянии — еженедельно, в канцелярию Синода... Лица нехристианского вероисповедания — учёт отдельной строкой...»

Учёт отдельной строкой.

Рашид и его полурота. Мулла, чья молитва грела воздух не хуже василиевской. Чётки — деревянные, из Казани, мать дала — в нагрудном кармане. Лучший стрелок роты.

Отдельной строкой.

Корнилов достал тетрадку, ту, которую не отправлял. Записал: Духовник при корпусе — иеромонах Зиновий. 25 лет, 2 мес. в сане, семинарист. Циркуляр Синода: обяз. молебны, учёт посещаемости, списки уклоняющихся, нехристиане — учёт отдельно. Подпись — Феофан. Контрасигнация — канцелярия Е.В.

Дописал для Романовского: Исполнять. Списки уклоняющихся — по всем полкам. Рашидова и мусульманскую полуроту не трогать до моего распоряжения.

Передал связисту — в Ольховку, с утренним пакетом.

Закрыл. Крест на груди — тёплый. Ровный, надёжный, как все три дня рядом с иконой. Икона на бруствере, Василий у иконы, семьдесят шагов тепла.

Василий зашёл ближе к полудню. Сел на ящик, тот самый. Кружку поставил на колено — мятая, с вмятиной от бабки Агафьи.

— Поговорил с ним, — сказал. Голос — тише обычного, и в конце фразы — сип, тонкий, как надтреснутая струна. — Зиновий. Из Москвы. Учился на математика, потом — в семинарию. Пошёл сам, не семейное. — Отпил чай. — Батюшка из прихода при семинарии рассказал им про фронт. Что священники нужны. Что людей не хватает. Зиновий встал первым.

Корнилов молчал. Ждал.

— Он не плохой человек, Лавр Георгиевич. — Василий посмотрел в кружку, как будто искал что-то на дне. — Он пошёл сюда сам. Его не гнали. Он хочет помочь. По-настоящему хочет. — Пауза. Пальцы подрагивали на колене. — Он знает тексты лучше меня. Все каноны, все акафисты, полный чин — наизусть. Греческий знает, латынь знает. Я столько за тридцать лет не выучил.

— Но? — Корнилов спросил.

Василий поставил кружку на ящик. Помолчал. За стенкой — стук молотка, далёкий кашель связиста. Потом сказал — тихо, почти шёпотом, и сип разъедал каждое слово:

— Я попросил его прочитать вечерню. Один, без меня. Там, у бруствера, рядом с иконой. Он читал. Правильно читал, Лавр Георгиевич. Каждое слово на месте, каждая пауза, ударения — всё. Лучше, чем я. Чище.

Василий замолчал. Смотрел на свои руки — трясущиеся, с потрескавшейся кожей, с обломанными ногтями, с мозолью от креста на правой ладони.

— И ничего. — Василий поднял глаза. — Ни тепла, ни тишины. Ничего. Как стенка читала. Воздух не шевельнулся. Я стоял рядом и слушал — правильные слова, правильный голос, и пусто. Как колодец, в который бросаешь камень и не слышишь удара.

Тишина.

— Он не виноват, — Василий сказал. — Он выучил всё, что можно выучить. Но то, от чего воздух густеет... это не учат. Это — тридцать лет крестить, хоронить, отпевать, сидеть у кроватей, пить с мужиками после похорон, мёрзнуть в деревенской церкви, когда печка не тянет, и всё равно читать, потому что бабки пришли, пять