Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

— Так точно.

— Вы... — Зиновий перевёл взгляд на чётки в руках муллы. — Вы посещаете православные молебны?

Рашид молчал. Мулла не поднял головы — перебирал чётки, губы двигались беззвучно.

— Нет, — Рашид сказал.

Зиновий записал. Карандаш шёл по бумаге ровно, аккуратно — семинарский почерк, привычка конспектировать. Перевернул страницу. Посмотрел на Рашида — быстро, и в этом взгляде Корнилов увидел не враждебность, не презрение, а растерянность. Мальчик с тетрадкой, который не знал, зачем записывает.

— Благодарю, — Зиновий сказал и пошёл дальше.

Рашид смотрел ему вслед. Потом повернулся к Корнилову — через двадцать шагов, через ход сообщения, но увидел, что генерал стоит у блиндажа и смотрит. Их глаза встретились. Рашид не сказал ничего. Чуть наклонил голову — не поклон, не кивок, просто движение, которое значило: вижу. Знаю. Привычно.

Корнилов положил руку на кобуру. Не расстегнул — просто положил.

Наташа вышла из перевязочного — руки мокрые, бинт через плечо, волосы убраны под косынку, из-под которой выбилась прядь, седая — не по возрасту, по фронту.

— Новенький ходит, — сказала. Не спрашивая. — Записывает, кто молится, кто нет. — Вытерла руки о фартук. — У меня трое с обморожением пальцев, один с дизентерией, и Зотов не спал трое суток. Это он не записывает.

Корнилов не ответил. Наташа посмотрела на него — прямо, как смотрела всегда, без оглядки на звёзды на погонах.

— Он не плохой, — сказала. Тише. — Он просто... — поискала слово. — Не понимает, куда попал.

Ушла в перевязочный. Полог хлопнул.

Корнилов вернулся в блиндаж. Достал свою тетрадку, ту, которую не отправлял. Открыл на чистой странице. Записал:

Зиновий начал составлять списки по циркуляру. Спрашивает о посещаемости молебнов. Записал Рашидова — «не посещает». Действует добросовестно. Не понимает, что делает.

Закрыл.

Подошёл к телефону. Романовский слушал — привычно, ровно: потери за ночь, расход патронов, раненые. В конце Корнилов добавил: «Новый духовник читал вечерню. Воздействия — нет. Василий — неделя, может две. Потом — без прикрытия.» Романовский молчал. «Понял, Лавр Георгиевич. Запрошу усиление.» Оба знали: пришлют ещё мальчиков.

Положил трубку. На столе — циркуляр и тетрадка. Два документа — один с печатью Синода, другой его собственный, карандашом, без печати. Один уйдёт в Синод. Другой — никуда.

Вышел. Нашёл Зиновия у четвёртого поворота — тот стоял перед иконой, один, руки опущены. Тетрадка закрыта, прижата к груди. Смотрел на лик Богородицы — трещина через левый глаз, позолота стёрта, дерево тёмное от времени и ладана.

Корнилов остановился за его спиной. Зиновий не обернулся. Стоял и смотрел.

— Отец Зиновий, — Корнилов сказал.

Тот повернулся. Глаза — красные. Не от бессонницы — от неё глаза тусклые, пустые, Корнилов видел такие каждый день. Эти были красные от другого.

— Ваше превосходительство. — Голос ровный, поставленный. Держал.

— Списки подождут, — Корнилов сказал. — Здесь люди не «уклоняются». Здесь люди воюют.

Зиновий стоял. Тетрадка у груди. Кивнул — раз, медленно.

— Я знаю, — сказал. Тихо. — Я вчера читал у бруствера. И я... — голос дрогнул, семинарская выучка на секунду дала трещину, — я слышал. Что ничего не... — Не закончил. Сжал тетрадку крепче.

Корнилов молчал. Смотрел на мальчика в грязной рясе с тетрадкой, прижатой к груди, перед иконой, которая была старше его на полтора столетия. Мальчик знал, что его молитва пуста. Знал — и стоял.

— Списки подождут, — Корнилов повторил. Мягче.

Повернулся и пошёл к блиндажу. За спиной — тишина. Зиновий остался у иконы.

В тетрадке, которую Корнилов не отправлял, на последней странице, под записью о Рашидове, он дописал вечером одну строку:

Зиновий знает. Что пуст — знает. Стоит.

Глава 14. Порядок

Глава 14. Порядок

Декабрь 1916 года. Ставка, Могилёв.

День стоял пасмурный, около двух градусов мороза. Снег шёл мелкий, сухой, ложился на подоконник ровным слоем и не таял — стекло было холодное. Николай стоял у окна кабинета, закурил первую папиросу, и дым шёл к потолку прямо, не качаясь, потому что форточка была закрыта, и воздух в кабинете стоял, и пахло табаком, чернилами и воском от свечи, которую он зажигал каждое утро перед иконой Николая Чудотворца. Привычка, ритуал, порядок — как бритьё, как первая папироса, как дневник.

Доклад Алексеева в девять.

Алексеев вошёл с папкой — тонкой, не толстой. Хороший знак. Когда папка толстая — плохие новости; когда тонкая — рутина. Сел напротив, разложил листы. Лицо жёлтое, осунувшееся, веко дёргается — но реже, чем в ноябре. Тоже.

— Юго-Западный — стабильно, Ваше Величество. Корнилов докладывает: участок корпуса держит. Потери на участках с духовным окормлением — ниже на сорок два процента. Икона прибыла, размещена. Эффект подтверждается.

Николай кивнул. Сорок два процента. Бог не оставил — молитва работает, священники спасают, иконы держат. Система, которую он выстроил по указу от ноября, — работает. Помнил ту ночь — совещание, Феофан, Гурко с красным лицом, Лукомский, который поправлял пенсне. «Я принял решение.» И принял. И Бог подтвердил — сорок два процента.

— Северный — тиф отступает, если это действительно тиф. Священников перебросили из Пскова, шестнадцать. Потери снизились. — Алексеев перевернул лист. — Кавказский — Юденич докладывает устойчиво. С турками — без инцидентов. Сотрудничество продолжается.

Николай слушал и записывал. Перо шло по бумаге, почерк каллиграфический, каждая буква на месте. Рядом с блокнотом — стакан чая, остывший, и тарелка с сухарём, нетронутая. Ел мало последнее время — не от тревоги, от привычки: на Румынском не ел сутками, привык. Или забыл, что нужно.

— Румынский — Маслов принял командование. Связь восстановлена, снабжение налажено. Священников направлено двенадцать, из них четверо с опытом. — Алексеев помолчал. — Остальные — молодые, из семинарий. Синод присылает кого может.

Двенадцать. Николай запрашивал сто.

— Двенадцать из ста, — сказал. Не вопрос.

Алексеев не отвёл глаз.

— Нет ста, Ваше Величество. Нет пятидесяти. Опытных священников на всю Россию — сотни, не тысячи. Фронтов — четыре. Синод отдаёт кого может. Остальных — рукополагают из