Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

Николай подчеркнул: Маслов — священников. Найти, откуда угодно. Помнил Маслова — невысокий, жилистый, рыжие усы, глаза нормальные, не румынские. Кивнул тогда и не переспросил. Правильный человек на правильном месте. Отец говорил: половина командования — найти того, кто не переспрашивает.

Алексеев достал второй лист — из другой стопки, с другой печатью. Канцелярия Синода.

— Ещё, Ваше Величество. Отчёт Синода о духовном окормлении в тылу. Прошу ознакомиться и подписать продление полномочий.

Николай взял лист. Текст отпечатан на машинке, чётко, без помарок. «О расширении полномочий духовных наставников при губернских управлениях...» Духовные наставники. При губернаторах. Отчёт о деятельности — цифры, сухие, канцелярские: количество молебнов проведено, количество посещающих, процент от населения. Приложение — список губерний, в которых назначены наставники. Тринадцать из тридцати четырёх. В остальных — «в процессе назначения».

Николай скользнул глазами по цифрам. Посещаемость молебнов — восемьдесят процентов в Москве, семьдесят — в Петрограде. В провинции выше — девяносто, кое-где и все сто. Деревня молилась всегда. Города — нет. Мало. Если на фронте вера держит тварей, то город, который не молится, — открытая дверь. Он видел на Румынском, что бывает, когда дверь открыта. Подчеркнул карандашом: Петроград, Москва — до ста. Обязательно.

Перевернул страницу. «Меры по укреплению духовного здоровья...» Николай читал, и слова шли — канцелярские, гладкие, те, от которых глаз скользит: «усиление контроля», «обязательное присутствие», «списки лиц, уклоняющихся». Внизу — строчка, мельче: «В Витебской губернии задержано 47 лиц по обвинению в богохульстве и подстрекательстве к отказу от участия в молебнах».

Сорок семь. Задержано. В Витебске.

Николай перевернул страницу. Дальше — Псков: «усиление работы», Тверь: «назначен наставник», Воронеж: «обращения населения». Подпись — Феофан. Внизу — место для подписи Николая, линия, пунктирная.

Взял перо. Обмакнул. Расписался — тем же росчерком, буквы ложились сами, и рука шла по бумаге так же, как шла каждое утро, по каждому листу, который клал перед ним Алексеев или Мордвинов или адъютант. Подпись. Промокнул. Отложил.

— Что ещё?

Алексеев собрал листы. Мордвинов стоял у двери — блокнот, перо, пальцы белые от нажима. Записывал. Николай видел его каждый день — худой, аккуратный, засыпал за столом и ронял вещи, но записывал всё, каждое слово, каждый номер. Краем глаза: Мордвинов смотрит не в блокнот, а на стол, на подписанные листы. Перо замерло. Лицо — то выражение, которое Николай видел у адъютантов, когда те хотели сказать и не говорили.

Николай отвернулся. Смотрел на карту — большую, настенную, с булавками и нитками. Западный фронт, линия позиций, и за ней — белое. Никаких данных. Германия — белое пятно. Франция — наполовину белая, наполовину помеченная.

Взял красный карандаш. Поставил кружок — западнее Румынского фронта, там, в той стороне, где он видел это в бинокль. Бесформенное, мерцающее, на что нельзя навести резкость. Офицер на наблюдательном говорил: «Вчера было ближе. Или дальше. Мы не можем определить.» Кружок на карте — неровный, красный, от руки. Николай посмотрел на него и не нашёл, что написать рядом. Поставил вопросительный знак.

Вот где враг. Там, за кружком. Не здесь.

Письмо от Аликс пришло с утренней почтой. Николай читал стоя, у окна, вторая папироса. По-английски, как всегда, — длинно, с восклицательными, с подчёркиваниями. «My darling Nicky, Baby slept through the whole night — first time in weeks! Whatever you did in Tsarskoye — it works. He asked about you at breakfast. "Where is Papa?" I told him you are protecting Russia. He said: "From the faces?" I said yes. He nodded and ate his porridge.»

Николай перечитал. «Whatever you did.» Она не знала, что он стоял у окна. Не знала, что трое отступили. Не знала — и Николай не написал. Потому что — как написать? «Дорогая Санни, ночью я стоял у окна и смотрел на трёх существ без лиц, и они отступили, потому что я разозлился»? Не писал. Просто — Алексей спит. Впервые за недели. Что бы ни сделал — работает.

Улыбнулся. Мягко, по-настоящему — не той улыбкой, которую носил для генералов, а другой, которая появлялась, когда он думал о детях. Сложил письмо. Убрал во внутренний карман, к фотографии — Аликс, дети, Ливадия, лето.

Сел за стол. Взял дневник. Перо, чернила. Записал:

«День стоял пасмурный. Доклад Алексеева — недлинный. На всех фронтах стабильно. Потери снижаются. Подписал бумаги. Письмо от Аликс — Алексей спит хорошо. Пил чай. Погулял по двору — снег, около двух градусов. Читал.»

Перечитал. Ровный почерк, ровные строки. Восемь строк. Подробно, как в хорошие дни.

Взял перо, дописал: «Мы выстояли. Что дальше?»

Закрыл дневник. За окном — серое, снег, часовой у ворот. Всё на месте. Порядок.

На столе, под стопкой бумаг, лежал лист с подписью — тот, с Витебском, с сорока семью, с пунктирной линией, на которой стоял его росчерк. Николай не помнил, что подписал. Алексеев убрал стопку в папку. Мордвинов записал номер в блокнот.

Пил чай. Остывший. Не заметил.

После обеда аппарат ожил.

Николай сидел в кабинете, когда в дверь ударили — не постучали, ударили, и Мордвинов влетел, и лицо у него было белое, и перо торчало из кулака, забытое.

— Ваше Величество. Телеграфная. Берлин.

Берлин. Молчавший с октября. Николай встал — перо на стол, папироса в пепельницу, китель застегнуть — и пошёл, и шаг был ровный, и спина прямая, потому что по коридору стояли часовые, и лицо императора — приказ.

Телеграфная — в конце коридора, за двойной дверью, обитой войлоком. Алексеев уже там, и Гурко, и Лукомский, и Дрентельн от оперативного отдела. Стоят полукругом у аппарата. Кожин — за столом, наушники на голове, левая рука придерживает ленту, правая пишет. Веко дёргается — чаще обычного, чаще, чем Николай видел когда-либо.

Лента ползла из аппарата. Белая. Чистая.

Ни точек, ни тире, ни единого знака — пустая бумажная полоса, гладкая, как будто аппарат работал вхолостую. Механизм стучал — мерно, с тем сухим щёлканьем, которое Николай слышал каждый день два года, — но лента шла пустая. Ничего. Тишина на бумаге.

А Кожин писал.

Николай подошёл ближе. Кожин сидел, наклонившись к столу, наушники прижаты к ушам, и правая рука шла по блокноту — быстро, уверенно, почерком телеграфиста, привычным, рабочим. Он слышал что-то, чего аппарат не печатал. Что-то, что шло по проводам из Берлина и не оставляло следа на ленте,