Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

Корнилов открыл тетрадку. Дописал: Зиновий читал вечерню. Слова правильные. Воздействия — нет. Василий: «Этого нельзя привезти на подводе».

Василий встал. Подобрал кружку. У двери остановился.

— Лавр Георгиевич. У меня голос на неделю, может две. Потом — шёпот. Потом — ничего. И этот мальчик — всё, что у нас будет вместо.

Вышел. Полог качнулся, холодный воздух — сырой, с карболкой, с дымом.

Корнилов сидел за столом. Циркуляр с печатью Синода, тетрадка с записью «Воздействия — нет». За стенкой — удары молотка, чей-то голос, обычный, спокойный. Три дня с иконой, три дня нормальной жизни. Василий, который держал эту жизнь, — на неделю, может две.

Тронул крест. Тёплый. Пока — тёплый.

Вечером Василий пришёл к Корнилову и сказал:

— Пусть сегодня читает он. Я рядом буду.

Голос был тише, чем днём. К вечеру — всегда тише, и каждый день граница сдвигалась: неделю назад Василий терял голос к полуночи, потом — к десяти, потом — к восьми. Сегодня — к шести, и губы шевелились уже без звука, и он прижимал ладонь к горлу, как будто мог удержать то, что уходило.

— Рядом — зачем? — Корнилов спросил.

— Если не получится. Подхвачу.

Не «если». Корнилов слышал: когда. Василий знал. Но стоял ровно, и руки не тряслись — или тряслись не больше обычного, — и кружки при нём не было, и это значило, что он собрался.

Вышли к брустверу. Серое стемнело — без звёзд, без луны, чернота густая, плотная. Икона стояла между мешками, трещина через лик, глаза Богородицы — в темноту, на ту сторону. Василий встал справа. Зиновий — перед иконой.

Корнилов смотрел на него со стороны, от стойки, где стоял каждую ночь. Зиновий перекрестился — широко, правильно, от лба до живота, — и открыл рот.

Голос был хороший. Василий не соврал — чистый, поставленный, с правильными паузами и правильными ударениями. Каждое слово на месте. «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится...» Девяностый псалом — тот, который Василий читал перед боем, от которого воздух густел и тварям на ничейной становилось тяжелее идти.

Корнилов слушал. Слова шли ровно, голос не дрожал, паузы — там, где нужно. Молодой голос, сильный, не надорванный. Лучше василиевского — тот за месяц стёрся до хрипа, до шёпота, до одних губ. Этот звенел.

И — ничего.

Корнилов тронул крест. Тёплый — от иконы, как и вчера, как и позавчера. Не горячее. Когда читал Василий — крест горячел в первые минуты, воздух менялся, на десятом шагу от бруствера чувствовалось: плотнее, гуще, как будто между позицией и ничейной встала стена. Сейчас — ровно. Икона держала своё, двести лет намоленности никуда не делись. Но голос Зиновия не добавлял к ней ничего.

Корнилов видел по спинам, по тому, как менялись позы на бруствере. При Василии стояли ровнее, дышали глубже, стволы лежали на мешках устойчиво. Сейчас — плечи чуть выше, пальцы чуть крепче на цевье, и кто-то оглянулся — быстро, мельком, — посмотрел на Зиновия и отвернулся.

Рашид стоял в двадцати шагах, у поворота. Чистил затвор, не глядя — пальцы делали сами. За его спиной, дальше по ходу сообщения, в нише, которую Корнилов выделил мусульманской полуроте, — тишина. Мулла читал там же, где каждый вечер, на коврике, лицом на юго-восток. Корнилов не слышал слов — далеко, — но знал, что на том участке воздух другой. Теплее. Плотнее. Как у Василия, только с другими словами.

Зиновий читал. Голос не дрожал, не сбивался. «Не убоишися от страха нощнаго, от стрелы, летящия во дни...» Правильно. Каждый звук — как в учебнике.

Корнилов посмотрел на Василия. Тот стоял справа от иконы, глаза закрыты, губы сжаты. Слушал. Лицо — неподвижное, серое в темноте. Руки вдоль тела, пальцы сжаты в кулаки. Знал. Колодец, в который бросаешь камень.

Атаки в ту ночь не было. Бывало — не каждую ночь приходили, икона отпугивала на подходе, и в радиусе семидесяти шагов было тихо. Но раньше, при Василии, тишина была другой — плотной, надёжной. Тишина, в которой можно было закрыть глаза и не бояться.

Сейчас тишина была обычной. Фронтовой. Капель, скрип настила, шорох на ничейной — ветер или нет. Тишина, в которой каждый звук — вопрос.

Зиновий закончил. Стоял перед иконой, руки опущены. Не оборачивался.

Василий открыл глаза. Подошёл к Зиновию, положил руку на плечо. Сказал что-то — тихо, Корнилов не расслышал. Зиновий кивнул. Не повернулся.

Корнилов достал тетрадку. При свете спички — быстро, пока горит — записал:

Зиновий читал 90-й. Голос чистый, правильный. Воздействия — нет. Солдаты почувствовали. Мулла на своём участке — без изменений, работает. Разница: Василий (30 лет) — воздух густеет. Зиновий (2 мес.) — пусто. Мулла — работает. Вывод: дело не в словах.

Спичка погасла. Корнилов убрал тетрадку. Крест на груди — тёплый. От иконы, не от Зиновия.

Где-то за поворотом, в нише мусульманской полуроты, мулла заканчивал молитву. И на том участке — Корнилов знал, не проверяя — было теплее.

Утром Зиновий ходил по позиции с тетрадкой.

Корнилов увидел его из блиндажа — мелькнул в ходе сообщения, ряса уже с грязным подолом, ботинки в бурой корке. Лицо — бледнее, чем вчера, и под глазами тени, которых не было. Не спал. Или спал и видел. Здесь все видели.

Зиновий останавливался у каждой группы. Говорил что-то — тихо, вежливо, наклоняя голову. Записывал. Солдаты отвечали коротко, не поворачиваясь, — кто кивал, кто бурчал, кто молчал. Один — Сидоров, молодой, из последнего пополнения — посмотрел на Зиновия долго и сказал что-то, от чего Зиновий замер с карандашом над страницей. Потом — записал.

Корнилов не подходил. Смотрел.

Зиновий дошёл до ниши мусульманской полуроты. Остановился. Мулла сидел на коврике, чётки в руках — пожилой, сухой, с бородой, тронутой сединой. Рашид стоял рядом, привалившись к стойке, винтовка между колен.

Зиновий посмотрел на муллу. На Рашида. На коврик. Открыл тетрадку, полистал — искал нужную страницу, ту, где «лица нехристианского вероисповедания — учёт отдельной строкой». Нашёл. Карандаш завис над бумагой.

— Рядовой Рашидов? — спросил. Голос — тот же, поставленный, семинарский, но тише.

Рашид посмотрел на него. Ровно,