Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

«Приказ. Тела генерала от кавалерии Гурко и полковника Дрентельна предать огню немедленно. Основание — приказ по армии №... от... о порядке обращения с телами самоубийц. Николай.»

Промокнул. Отдал Мордвинову. Тот взял — двумя руками, за края, как берут горячее.

Крест на груди. Тронул. Тёплый. Снова тёплый.

Из Лондона пришла депеша. Конверт с тремя печатями Адмиралтейства — через нарочного, с курьерской почтой. Мордвинов принёс вечером. Положил на край стола, как кладут вещи, к которым не хочется прикасаться.

Николай закурил — четвёртая папироса за час, он считал — и вскрыл. Текст на английском, официальный, но без обычной британской сдержанности. Без «запрашиваем данные», без «рекомендуем рассмотреть».

«His Majesty's Government respectfully requests the urgent assistance of the Imperial Russian Baltic Fleet in operations to secure the Channel approaches. The situation in the Channel has deteriorated beyond the capacity of the Home Fleet to maintain. We are losing ships faster than we can replace them. What comes from the water is unlike anything we have faced. We need your help. We need it now.»

«We are losing ships.» «We need your help.» Британия — флот, который двести лет не знал поражения. Просит. Открыто.

Погладил усы — медленно.

Положил депешу на стол. Рядом с фронтовыми сводками.

Записал в дневник: «Происшествие в телеграфной. Кожин скончался. Провода обрублены. Депеша из Лондона — просят помощи флота. Ответить завтра.»

Закрыл. Перечитал. Пять строк. Коротко. Короче, чем утром.

Лёг. Не заснул. Лежал и пытался не вспоминать слова, которые понял в телеграфной. Понял целиком, сразу, всем, что было в голове, — и теперь они лежали там, за мыслями, за памятью, за тем порогом, за который он не хотел заглядывать. Если вспомнить — если произнести хотя бы про себя — что тогда?

Не вспоминал.

Вместо этого — голос Алексеева: «Это же Бог.» Улыбка — медленная, неестественная. И своё — «Спаси и сохрани» — сказал, крикнул, прошептал? Не помнил. Но оно отступило.

Не заснул.

Глава 15. Первая звезда

Глава 15. Первая звезда

24 декабря 1916 года. Юго-Западный фронт.

Кто-то пел за вторым поворотом.

Корнилов стоял у блиндажа с кружкой кипятка — жестяная, обжигала пальцы, пар шёл ровно вверх в неподвижном воздухе — и слушал. Голос негромкий, без слов, мотив, который Корнилов знал с детства, из станицы, из материнского голоса над кроватью, и не мог вспомнить названия. На позиции не пели. За два месяца — ни разу. Бормотали молитвы, кричали приказы, стонали по ночам в кошмарах — но не пели.

Сочельник. Двадцать четвёртое декабря.

Допил кипяток, обжёг горло — и от этого проснулся окончательно. Кружку на гвоздь. Ремень, наган, фуражка.

Позиция была та же и не та. Те же стенки, те же мешки, тот же настил — и всё чуть иначе, как комната, в которой переставили одну вещь, и не понимаешь какую, но видишь. Кто-то подмёл у третьего поворота — связал метлу из ивовых прутьев и подмёл по-деревенски, загнав грязь под мешки, так что проступили доски настила: тёмные, мокрые, но ровные.

На стойке у второго блиндажа — еловая ветка. Кто-то привязал проволокой, криво, по-солдатски, и хвоя была тёмная, мятая, с дороги, — но пахла. Корнилов остановился. Два месяца: земля, карболка, порох, мокрая шерсть, гниение, тот запах из-за проволоки, который не выветривается. А тут — хвоя. Дальше по ходу — ещё ветка, и ещё, кто-то развесил их от поворота до поворота, и воздух в траншее был другой, и Корнилов шёл и дышал, и каждый вдох пах ёлкой и мокрой смолой.

Карточки на гвоздях висели ровнее — кто-то поправил, и рядом с женщиной с детьми появился старик, бородатый, строгий, в лучшей рубахе. Из-за поворота тянуло мясным — густым, горячим, от чего рот наполнился слюной.

Громов стоял над ротным котелком — большим, чугунным. В котелке булькало, и запах полз по ходу сообщения, и солдаты, проходившие мимо, замедляли шаг.

— Что варишь? — Корнилов спросил.

Громов помешал черпаком. Посмотрел снизу вверх, папироса в зубах незажжённая.

— Солонина. У обозников выменял. Две пачки махорки.

Две пачки. Неделя курева.

— Сочельник, — Корнилов сказал.

— Сочельник, — Громов подтвердил. Помешал. — Вечером жрите. По-человечески.

Наташа вышла из перевязочного — руки мокрые, фартук бурый, прядь из-под косынки. Потянула носом.

— Солонина?

— Сочельник, — Громов сказал.

Наташа кивнула и ушла обратно. Уголок рта дрогнул — тень улыбки, которая мелькнула и ушла.

Через минуту вышла снова. В руках — еловая ветка, из тех, что развесили по ходу сообщения. Привязала к стойке у входа в перевязочный. Поправила. Ушла, не оглядываясь.

Василий сидел у иконы, на ящике. Ряса в грязи, горло замотано тряпкой — влажной, с запахом камфоры, наташиной работы. Кружка мятая на колене, та самая, с вмятиной от бабки Агафьи, — внутри что-то тёмное, горькое, от чего тянуло шалфеем. Василий поднёс кружку к губам, отпил, поморщился, поставил обратно. Не заговорил — весь день молчал, с утра. Экономил.

На мешке рядом лежало Евангелие, потёртое, с закладкой из тесьмы. Василий листал, медленно, губами проговаривая текст, который знал наизусть и всё равно проверял. Беззвучно — губы двигались, горло под тряпкой напрягалось, и тишина.

Корнилов подошёл. Сел на ящик рядом. Василий не поднял головы. Сидели. Из-за поворота тянуло солониной и хвоей, пение стихло, и было слышно только капель с потолка и далёкий кашель связиста. Василий закрыл Евангелие, положил на колено, поверх кружки, и посмотрел на Корнилова.

— Вечерню сегодня, — сказал. Или прошептал — голос был тенью голоса, шелестом, из которого ушла сила. — И тропарь.

Корнилов посмотрел на его горло — на тряпку с камфорой, на пальцы поверх неё, осторожные, как на ране.

— Зиновий споёт. Голос у него хороший, Лавр Георгиевич. Чистый, сильный. Я с ним два дня работал — тропарь знает, вечерню знает, без ошибок. — Василий опустил руку на обложку Евангелия. Пальцы подрагивали. — Я буду рядом.