Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

Стоять. Не петь, не читать — стоять рядом.

— Лавр Георгиевич. — Тише. — Сочельник — до первой звезды. Знаете.

Кивнул. Мать рассказывала. Давно, в станице, в другой жизни.

Василий посмотрел вверх. Серое, плотное, без единого разрыва — два месяца без единого разрыва, ни звезды, ни луны, ни тени облака.

— Звёзд нет с октября, — сказал. Просто, как факт. Помолчал. — Есть будем без звезды. Думаю, простится.

Василий протянул кружку.

— Попробуйте, — шепнул. — Наташа сделала, благослови её Бог.

Корнилов отпил. Горько, тепло, вязало язык. Вернул. Василий принял обеими руками, поставил на колено. Сидели. Из-за поворота — стук черпака о стенку котелка. Капель с потолка. Далёкий кашель. Серое над головой темнело по краям, и тени в ходе сообщения загустели, и свеча в блиндаже за спиной Корнилова горела ровно, и отсвет ложился на землю между ящиками — маленький, тёплый, ни на что не годный.

— С Рождеством, Лавр Георгиевич.

Шёпот.

Корнилов кивнул.

Крест на груди — тёплый. Ровный, надёжный, в радиусе иконы. Сегодня Корнилов заметил это иначе, не тактически — просто тёплый.

Корнилов вернулся в блиндаж.

Тетрадка лежала на ящике, раскрытая, карандаш поперёк страницы. Последняя запись: «23.XII. Ночь: 2 атаки, мелк. Бегуны, 6–8 ед. Отбиты. Потерь нет. Крест: тёплый в рад. 40 шаг. от иконы. Расх. 280 патр.»

Закрыл тетрадку. Убрал в планшет.

Из того же планшета достал лист — чистый, плотный, из блокнота для полевых приказов, с синим штампом штаба корпуса в углу. Разгладил на ящике ребром ладони. Карандаш — тот же, которым считал патроны и отмечал температуру креста.

Дорогая Тася,

Остановился. Два месяца — ни строчки. Не потому что не хотел. Потому что почта не ходит с октября, и куда бы ни адресовал — письмо ляжет в планшет и будет лежать. Может, долго. Может, всегда.

Но Сочельник. И Василий сказал «С Рождеством» — шёпотом, потому что голос ушёл, — и Корнилов сидел на ящике рядом с ним и думал о Тасе, о Юре, о Наташеньке, и не мог не думать, и единственное, что мог, — написать.

Я жив и здоров. Корпус на позициях. Снабжение удовлетворительное. Потери в пределах допустимого.

Перечитал. Строевой рапорт. Зачеркнул последнее предложение. Написал:

Люди держатся.

Лучше. Правда.

Как дети? Юра здоров ли? Как его математика — в сентябрьском письме (получил, спасибо) ты писала, что он

Карандаш замер. Что она писала? Что получил тройку? Что ходит к репетитору — или это про чтение? Помнил, что было письмо, помнил, что читал на марше, между двумя переходами, и на обороте, по привычке, записал расход боеприпасов. Потом ругал себя. А деталь — ушла. Два месяца мертвяков и бессонницы — и ушла. И вернуть не получалось, как ни тянул.

Зачеркнул. Написал проще:

Как Юра, как Наташенька? Слушаются ли? Напиши подробно, когда сможешь. Буду рад любому слову.

Наташенька. Девять лет, если считать правильно. Тонкие косички, перевязанные бечёвкой — ленту теряла за полдня, каждый раз, и Тася злилась, а дочь стояла, руки за спиной, и смотрела снизу вверх, и не виноватилась ни на копейку. Его глаза — тёмные, узкие. Тасины голубые не передались.

В станице мать ставила ёлку — маленькую, кривую, с бумажными ангелами. В Ташкенте Тася вешала серебряный дождик, и Юра, четырёхлетний, тянулся к верхним веткам и ронял шары, и плакал, и Тася подхватывала, и Корнилов стоял в дверях и смотрел, и ему говорили «Ну что стоишь, помоги», и он помогал, и шары всё равно падали. В Кашгаре, на консульской квартире, — ничего, только свеча на подоконнике и Тасин голос: «С Рождеством, Лавруша». Тихо, потому что за стеной чужая страна, и праздник чужой, и свеча — всё, что есть.

Здесь — тоже свеча. Тоже всё, что есть.

Сегодня Сочельник. Солдаты достали откуда-то еловые ветки, развесили по позиции. Пахнет хвоей. Повар варит солонину — праздник. Вечером будет служба.

Перечитал. Позиция. Повар. Служба. Как будто из обычного лагеря, обычная война и обычная зима. Пусть. Пусть Тася прочитает — когда-нибудь — и увидит хвою и солонину, и не увидит того, что за ними.

Хотел написать: «Скучаю по вам. Каждый день». Карандаш коснулся бумаги — и поднялся. Тася знает его. Если напишет такое — она поймёт: плохо, прощается. Она знает, что он не пишет таких слов. Нет. Не прощается.

Обнимаю тебя и детей. Береги себя. Твой Л.

Сложил лист вчетверо. Убрал в нагрудный карман, к сентябрьскому Тасиному письму с пометками о боеприпасах на обороте. Две бумажки. Одна — из мира, где жена пишет про тройки и репетиторов. Другая — в мир, который, может, ещё существует.

Письмо не уйдёт. Корнилов знал. Но оно лежало в кармане, и от этого карман весил иначе.

Вышел. От котелка тянуло гуще — Громов подбросил дров под жестянку, и запах стоял по всему ходу сообщения.

Шаги из-за поворота — от мусульманской полуроты. Рашид. В одной руке тряпка, свёрнутая углами вверх, от неё шёл пар. В другой — котелок, накрытый крышкой.

Подошёл к громовскому котелку. Поставил свой рядом. Развернул тряпку — лепёшки, три штуки, на жестянке печённые, с подпалинами по краям. Запах пшеничный, тёплый.

Громов посмотрел на лепёшки. На Рашида.

Рашид выпрямился.

— Можно с вами?

Громов пожевал папиросу.

— Садись.

Рашид сел. Громов подвинул свой котелок — не глядя, одним движением, — как двигают для тех, кто садится рядом каждый вечер.

Молодой солдат из пополнения, безусый, смотрел на Рашида, на лепёшки, на коврик муллы, который виднелся за поворотом.

— Это ж не ваше Рождество, — сказал. Не зло — растерянно.

Рашид посмотрел на него.

— Отец Василий сказал — Бог у всех один. — И улыбнулся.