Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

Василий подошёл. Встал рядом. Положил руку Зиновию на плечо — левую, ту, которая тряслась, — и держал. Зиновий посмотрел на него. Василий кивнул.

Зиновий повернулся к иконе. К Богородице с трещиной через лик. К солдатам в темнеющей траншее, с осунувшимися лицами и красными глазами.

Открыл рот и запел.

Стало чуть теплее.

Василий убрал руку с его плеча. Медленно — как убирают подпорку, когда стена держится сама. Огоньки свечей у подножия иконы качнулись — и выпрямились. Мальчик не заметил. Пел.

Голос шёл по траншее.

Чистый, ровный, без надрыва — молодой голос, сильный, незатёртый, и петь он мог час, и два, и до рассвета. «Рождество Твое, Христе Боже наш, возсия мирови свет разума...» Слова ложились в тишину ровно, без сбоя, и Корнилов стоял у стойки, руки на ремне, и слушал, и не слушал — слова были церковнославянские, знакомые с детства и непонятные, как всё, что знакомо с детства и не додумано.

Под голосом — что-то поднялось. Не мысль. Ощущение: жарко, тесно, пахнет ладаном и мокрыми шубами, и Юра на руках — тяжёлый, трёхлетний, сопит в плечо, — и Тася рядом шепчет «Не буди», и хор тянет те же слова, которых Корнилов не понимал тогда и не понимает сейчас. Ташкент. Рождество. Гарнизонная церковь, жёлтая, с облупленным куполом.

Ушло. Моргнул. Траншея, снег, Зиновий перед иконой.

Солдат рядом — пожилой, из запасных, с чёрными от обморожения пальцами — закрыл глаза, выдохнул долго, медленно, и плечи, которые вторую неделю стояли каменными, опустились. Молодой безусый — тот, что спрашивал Рашида про Рождество, — шевелил губами, подпевал, и руки на ремне винтовки не дрожали. Впервые за неделю.

Василий — рядом с Зиновием. Губы двигались в такт, беззвучно. Руки сложены у живота, левая поверх правой. Та самая, которая тряслась. Сейчас не тряслась.

Из ниши за поворотом, от мусульманской полуроты, — тихо, на пределе слышимости — голос муллы. Свои слова, своя молитва, тот же вечер. Рашид слушал среди православных, чётки в кармане. Лицо спокойное.

Солдаты слушали. Кто-то шевелил губами — знал слова, подпевал, тихо, под голос Зиновия, как подпевают в деревенской церкви, где не стыдно петь криво. Кто-то молчал, опустив голову, и по щеке шла полоска — мокрая, блестящая при свечах, — и он не вытирал. Кто-то стоял, закрыв глаза, и руки висели вдоль тела, и пальцы разжались — те, что две недели сжимали цевьё, ложку, край шинели, — разжались и висели свободно. Снег начал падать — мелкий, сухой, и хлопья ложились на шинели, на каски, на бруствер, на волосы Зиновия, и он не смахивал. Пел. Голос шёл ровно, без дрожи, и эхо от земляных стенок возвращало его чуть глуше, чуть теплее, как будто траншея пела в ответ.

Из ниши — голос муллы, тихий, мерный, на другом языке и в том же ритме. Два голоса в одном воздухе. Корнилов слушал оба и думал: в Ставке за это расстреляли бы — или нет, не расстреляли, хуже: написали бы циркуляр. А здесь — два голоса, один воздух, и никому не мешает, и всем теплее.

Снег ложился на еловую ветку у подножия иконы, на огарки, на смолу. Хлопья таяли на воске и не таяли на хвое. Кто-то — пожилой, из тех, что стояли с самого начала, — тяжело опустился на колени. Не крестясь, не кланяясь. Просто стоять больше не мог — и опустился, и прижал ладони к мокрому настилу.

Но у бруствера, у иконы, в кольце солдатских спин — чуть теплее. Корнилов чувствовал. И не записал в тетрадку.

Зиновий допел тропарь. Тишина — три удара сердца. Снег, дыхание, ничего больше. Потом начал вечерню — и голос не дрогнул.

Ночь пришла без атаки.

Корнилов стоял на бруствере — бинокль к глазам, ничейная полоса, темнота. Снег лёг на ничейную ровным слоем и укрыл воронки, и грязь, и чёрные пятна, которые не высыхали два месяца. Белое на чёрном. Чисто. Ни движения, ни дымки, ни шёпота из-за проволоки. За два месяца каждую ночь — что-то шло. Кто-то звал по имени из темноты, голосом матери, голосом жены, и часовые стояли с пальцами на спусковых крючках, и никто не спал. Кроме этой ночи.

Тишина стояла другая. Не фронтовая, не та, от которой сводит зубы. Тишина снега. Снег шёл и шёл, мелкий, ровный, и ложился на всё одинаково — на мешки, на проволоку, на ствол винтовки, — и было тихо так, как бывает тихо в деревне, ночью, когда печка догорела и за окном ничего не происходит, и можно просто лежать.

Громов подошёл. Встал рядом на бруствере. Посмотрел на ничейную — белую, пустую, ровную.

— Не идут, — сказал. Тихо.

— Не идут.

Громов помолчал. Вынул папиросу изо рта — впервые за вечер. Убрал в карман.

— Может, и у них Рождество.

Корнилов отвернулся и кашлянул в кулак. Плечи дёрнулись. Громов покосился — и отвернулся. Плечи тоже дёрнулись. Потом — оба, одновременно, тихо, в кулаки, давясь, — и не смогли. Засмеялись. Негромко, в снег, в воротники шинелей, и смех был дурацкий, и не к месту, и остановиться не получалось, и Громов сказал «Твою мать» сквозь зубы, и это не помогло, и Корнилов стоял на бруствере, генерал-лейтенант, командир двадцать пятого армейского корпуса, и смеялся, как мальчишка, в кулак, и снег ложился на погоны, на фуражку, на плечи шинели.

Громов поднял голову — отдышаться, утереть глаза — и замер.

Корнилов посмотрел туда же. Вверх.

В плотном, ровном, непроницаемом небе, которое висело с октября и не пускало ни луны, ни солнца, ни единого просвета, — дыра. Маленькая, яркая, белая. Как укол иглой в тёмную ткань, через которую бьёт свет. Одна звезда.

Стояла.

На бруствере — тишина. Кто-то выдохнул — «Братцы...» — и не закончил. Кто-то перекрестился. Громов смотрел вверх, рот приоткрыт, папироса забыта в кармане.

Крест обжёг.

Звезда стояла одно биение сердца, может два. Потом небо сомкнулось — мягко, как веко, — и было только ровное, плотное, без единого шва. Как будто ничего не было.

Но была.

Тишина. Снег шёл. Никто не двигался.

Корнилов опустил голову. Посмотрел на Громова. Громов не двигался — лицо задрано к небу, и снежинки ложились на лоб, на щёки, и