Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

Готеню.

Стихло.

Следующее утро пришло серое, тихое. Снег лёг за ночь — тонкий, ровный, прикрыл булыжник, стекло, кровь. На снегу — перья. Белые, из перин, из подушек, — летели медленно, падали, ложились. Дальше по улице — страницы: мокрые, затоптанные сапогами. Из синагоги. Ривка не читала на иврите, но знала, что священные.

Ривка перевязала Лейбу голову — чистой рубашкой, другого не было, бинты кончились. Лейб дышал, не просыпался. Очки лежали на столе — оправа согнута, стекло треснуло. Ривка выпрямила дужку пальцами, как умела. Стекло — не починить.

Вышла на порог. Давидка за ней — молча, рука в руке. Ханеле на другой руке, спала, дышала в плечо.

Улица при утреннем свете — яснее, чем вчера. Вчера — пыль, крики, тени в сером. Сейчас — всё. Провалы на месте домов: Мойше, Фогели, Йоселе. Хоругвь на снегу — ткань вмёрзла, Богородица смотрела в небо золотыми глазами. Иконка рядом — ликом в грязь.

И тела.

Вчера Ривка видела, как они поднимались. Теперь — утро, и они висели там, где она их оставила. Пашка-кузнец — над забором, рубаха задралась, живот белый. Агафья — над площадью, платок сбился. Ерофеич — над колодцем, тот самый, с палкой от чирьев. Мойше — над провалом, где стоял его дом. Хая Фогель — там, где вчера был второй этаж, руки раскинуты, и снег лежал на ладонях, и не таял. Баба — дальше, у церковного двора, руки раскинуты, как все. Ребёнок — рядом, отдельно, в аршине от матери. Маленький. Руки раскинуты. Такие же ладони вверх. Ривка хотела отвести глаза и не смогла.

Руки раскинуты. Ладони вверх. Снег на лицах. Ни звука. Ни движения. В позе, которую Ривка видела каждый день — на иконках, на тех самых, что висели на дверях.

Ривка считала, потому что считать было легче, чем думать. Семь. Девять. Двенадцать. По всей улице. Над провалами и над целыми домами. Над колодцем. Над церковным двором. Еврей, русский, еврей, русский.

— Мама, — Давидка сказал. — Почему они так стоят?

Не стоят. Ривка не поправила.

— Не смотри.

— Мама.

— Не смотри.

Перья падали. Колокол молчал.

Через три дня приехал исправник.

Они ещё висели.

Снег лёг на тела слоем — третьи сутки, мелкий, ровный. На раскинутых ладонях — сугробики, маленькие, аккуратные. На лицах — белое. Одежда побелела, и издалека они были похожи на ангелов — тех, бумажных, которых вырезали к Рождеству и вешали на нитках. Только нитки никто не видел.

Исправник стоял на площади, задрав голову. Рядом — становой, писарь, двое казаков. Лошади не пошли дальше колодца — упёрлись, хрипели, белки глаз выкатились. Привязали у околицы.

Писарь писал. Ривка видела из окна: карандаш шёл по бумаге, останавливался. Писарь поднимал голову — вверх, на тела. Опускал. Писал. Поднимал. Опускал. Лист кончился, достал второй.

Исправник ходил по улице. Останавливался у каждого провала. Считал — Ривка видела по губам. У дома Фогелей постоял дольше. Хая висела над ним — на третий день, в той же позе, руки раскинуты, снег на ладонях. Исправник снял фуражку. Постоял. Надел обратно.

Потом — к становому, быстро, голос негромкий, но Ривка слышала через окно, потому что на улице было тихо, мертво тихо:

— Оцепить. Никого не пускать. Выживших — расселить по деревням, здесь оставаться нельзя. Писарю — полный рапорт, опись, зарисовки. И чтобы ни одна душа — слышишь? ни одна — не рассказывала. Никому. До распоряжения губернатора.

Становой кивал. Быстро, часто. Не смотрел вверх.

Уехали к вечеру. Оцепления не поставили — казаков двое, на весь городок не хватит. Тела висели. Рапорт уехал в Могилёв.

Лейб лежал в спальне — голова перевязана, дышал, не просыпался. Ривка кормила Ханеле кашей из последней крупы. Давидка сидел у окна.

— Мама. К Хае голуби сели.

Ривка не подошла к окну. Мешала кашу.

— Не смотри, Давидка.

Давидка отвернулся от окна. Посмотрел на мать. Семь лет, мамины глаза, папина молчаливость. Тихо сказал:

— Они не улетают.

Ривка задёрнула занавеску.

Глава 16. Набат

Глава 16. Набат

Конец декабря 1916 года. Ставка, Могилёв.

Снег шёл третьи сутки.

Мелкий, сухой, ровный — ложился на подоконник слоем, и на карниз, и на двор, и часовой у ворот стоял белый по плечам, и Николай смотрел на него из окна, и курил, и не считал. Раньше считал — двадцать пять на день, привычка, порядок. Теперь не считал, и пепельница наполнялась быстрее, и он не замечал.

За мыслями — за тем, что думал о снеге и часовом, — лежало другое. Не мысль. Давление, тёмное, без формы, как мигрень, которая не болит, но мешает видеть. С ноября. С телеграфной, с пустых глазниц Кожина, с блокнота, в который не нужно было смотреть — а он посмотрел. И оно осталось. Не в глазах — глубже. За памятью, за порогом, в том месте, куда мысль заходила и обрывалась. Шевелилось, когда уставал. Подступало, когда не спал. Не слова — тень слов, которые вошли тогда целиком, сразу, и которые теперь лежали на дне, как камни в колодце, и от них вода была другой.

Не думать.

Докурил, загасил в пепельнице. Открыл дневник: «День морозный, минус пять. Снег.» Закрыл. Промокнул.

Утренний доклад прошёл как обычно. Алексеев докладывал — вернулся на третьей неделе, тихо, без объявления, просто пришёл утром с папкой и сел на своё место, и Николай кивнул, и оба не сказали ни слова о телеграфной, и с тех пор — каждое утро, как раньше. Голос — тот же, сухой, штабной. Слова — те же: позиции, номера, потери. Веко дёргалось реже, и лицо было тоньше, суше, и всё было на месте, и всё было правильно.

И Николай каждое утро ловил себя на том, что смотрит.

Не на папку, не на карту — на Алексеева. На руки, которые раскладывали листы. На пальцы, которые держали карандаш. На рот, который произносил цифры. Потому что в телеграфной — тот рот растянулся в улыбку. Медленную, чужую, которой у Алексеева никогда не было, и голос сказал: «Это же Бог», — и глаза были широкие и блестящие, и веко не дёргалось, впервые за месяцы не дёргалось. Сейчас — дёргалось. Снова. Значит, Алексеев. Тот.