Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

— его. В военное время, когда на счету каждый человек, каждая пара рук, каждая копейка — двадцать три калеки, четырнадцать разгромленных домов, и аптекарь в тяжёлом, и аптека, надо полагать, тоже.

Николай кивнул. Дубровин продолжал — хоругви, разбитые лавки, крик «Спаси и сохрани» по улице, — и привычный тон держал, пока хватало заготовленных слов, и слова шли одно за другим, и Николай принимал, как принимал десятки докладов за два года войны: факт, число, следующий.

Потом слова кончились, и Дубровин остановился.

— Далее, Ваше Величество, произошло... — Дубровин остановился. Не запнулся — остановился. Руки на портфеле замерли. Тряска прекратилась, и от того, что прекратилась, стало хуже — как бывает хуже, когда лихорадка вдруг отпускает и тело собирается для чего-то, к чему не готово.

Дубровин посмотрел на Николая. Прямо, в глаза — впервые за доклад. До этого — в подбородок, в погоны, в стол. Сейчас — в глаза. Как человек, которому нужно, чтобы ему поверили.

— Три строения разрушены, Ваше Величество. Без внешнего воздействия. Не обстрел, не поджог — стены целы, но внутри... Я осмотрел лично. На месте домов — провалы. Ни обломков снаружи, ни мусора — всё ушло внутрь, вниз. Как будто втянуло. — Дубровин помолчал. — Свидетели говорят: дом сложился. Стены — внутрь, крыша — вниз, на глазах, без звука. Одна женщина сказала: как будто дом вдохнул и не выдохнул. Два строения — еврейских. Одно — русское. С иконкой на двери, Ваше Величество. С иконкой.

Часы тикали. Снег за окном — беззвучный, мелкий.

— Далее, — Дубровин сказал, и голос стал другим — тон ушёл, и остался голос человека, который не спал ни одной ночи с тех пор, потому что когда закрывал глаза — видел. — Тела, Ваше Величество. Двенадцать. Обнаружены в воздухе.

— В воздухе, — повторил Николай.

— На высоте примерно двух саженей. Без опоры. Руки — в стороны. — Дубровин развёл руки, медленно, ладонями вверх, — показывая, и от этого жеста, от того, что пожилой чиновник в казённой шинели сидел в кабинете императора и разводил руки, как ребёнок, изображающий птицу, — стало холоднее. Не от окна. Изнутри. Давление за порогом качнулось, подняло голову, и Николай сжал подлокотник, и дерево было твёрдое, гладкое, настоящее, и он держал, пока не отпустило.

Двенадцать тел, руки в стороны, два аршина над землёй. Знаки за порогом откликнулись — не словом, не образом, а тем, чему нет имени: узнавание. Как будто то, что Николай нёс с ноября, и то, что висело над городком, были одним.

Отпустило, и пальцы на подлокотнике — побелевшие — разжались.

— Среди тел, — Дубровин продолжал, тише, — участники выступлений. И те, против кого выступали. И те, кто стоял и смотрел. Русские и евреи, Ваше Величество. Без различия.

Погром не защитил. Погром... Тронул усы. Не додумал.

Молчали — и Дубровин, и Николай, и Мордвинов у двери с закрытым блокнотом, и тишина лежала в кабинете, и часы тикали, и Дубровин сидел с разведёнными руками, которые забыл опустить.

— Тела до сих пор, Ваше Величество, — сказал наконец. Тихо, почти шёпотом. — Третьи сутки. Висят. Мы пытались — баграми, верёвками. Не поддаются. Снег на них ложится. Не тает.

Опустил. Тряска вернулась — мелкая, непрерывная.

— Кто санкционировал выступления?

Тихо. Тем голосом, которым говорил всегда — ровным, мягким. Который не повышался. Никогда.

Дубровин ответил не сразу. Пальцы на коленях сжались.

— Духовник при губернском управлении, Ваше Величество. Иеромонах Серафим.

Серафим. Николай запомнил — запоминал всех, всегда. Имя было чужое, ничьё — ни лица за ним, ни голоса. Но за именем стояло другое: иеромонах. Из семинарии. Из тех.

— Со ссылкой на что?

— На циркуляр Святейшего Синода, Ваше Величество. О мерах по укреплению духовного здоровья населения. — Дубровин помолчал. — Параграф шестой.

Параграф шестой. Николай не помнил параграф шестой. Не помнил слов, не помнил формулировок. Помнил: перо шло по бумаге, и бумага была гладкая, и чернила ложились ровно, и подпись — та же, что на тысячах документов, — Николай. И промокашка. И следующий лист.

— Мордвинов, — Николай сказал. Не повернув головы — Мордвинов стоял у двери, и голос нашёл его сам. — Телеграмму губернатору Могилёвской губернии. Все выступления — прекратить. Немедленно. Виновных — задержать до расследования. Мою подпись.

— Слушаюсь, Ваше Величество.

Потом — Дубровину, тем же голосом, тихим:

— Благодарю вас. Вас разместят. Отдохните с дороги.

Дубровин встал. Поклонился, по-штатски, неглубоко. Пошёл к двери, и шаги были тяжёлые, медленные, шаги человека, который сказал то, что вёз, и не знал, услышали ли. Мордвинов открыл дверь. Дубровин вышел. Мордвинов — за ним: телеграмма. Дверь закрылась.

Кабинет. Стол. Конверт с тёплым сургучом и земляным запахом. Семь листов рядом. Портрет над камином. Часы. Снег.

Николай сидел и смотрел на конверт, и не брал его, и знал, что там — то же, что сказал Дубровин, только буквами на бумаге, и буквы будут ровные, и строчки аккуратные, и за каждой строчкой — четырнадцать домов, и двадцать три пострадавших, и «Спаси и сохрани» как боевой клич, и двенадцать тел на высоте двух саженей, и снег на ладонях, который не тает.

Потянулся к стакану. Пустой — допил ещё при Мордвинове. Поставил обратно. Осадок на дне, бурый, застывший.

Стук.

Не Мордвинов — Мордвинов стучал коротко, дважды, и ждал. Этот стук был другой: один раз, негромко, уверенно. Так стучат, когда знают, что откроют.

— Войдите.

Феофан. Ряса чёрная, крест на груди — тяжёлый, золотой, тот самый, с которым стоял на совещании в ноябре, когда Николай подписывал указ. Лицо спокойное, ясное, без тени усталости, без красных глаз, без тика — среди людей, которые не спали с октября, Феофан выглядел так, будто кошмары не касались его. Руки сложены перед собой, пальцы переплетены. Вошёл, закрыл дверь — бесшумно, не как Мордвинов, который закрывал плотно, обеими руками, отрезая кабинет от мира. Феофан закрыл мягко, как закрывают дверь в комнату, где спит ребёнок.

— Государь.

Не «Ваше Величество» — «Государь». Феофан говорил так с ноября, с той ночи, когда молились вместе перед иконой и руки Николая перестали трястись. Короче, ближе, теплее. Николай не поправлял.

Феофан не спрашивал разрешения сесть. Не садился — стоял у стола, руки сложены, и смотрел на конверт с могилёвской печатью, на семь листов рядом, на пустой стакан, на пепельницу. Лицо не