Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

Тронул крест. Холодный.

Гнедой остановился. Сам — без повода, без команды. Уши прижаты, ноздри раздуты, и всем телом — дрожь, крупная, от крупа до холки, как у лошади, которая видит волка. Только волки ушли ещё в октябре. Как крысы, как птицы. Осталось то, чему нет названия.

Спешились у разбитого сарая — того, что стоял при дороге, полверсты от позиций. Сарай был тот же: стены покосились, крыша просела, дверь распахнута. Привязали лошадей. Вороновский конь захрапел, дёрнул головой — Воронов придержал, погладил по морде, тихо, быстро. Лицо у Воронова было бледное, но держался. Два месяца при Корнилове — научился не спрашивать.

Корнилов проверил наган. Семь патронов. Застегнул шинель. Пошёл к позициям — по ходу сообщения, по настилу, мимо первого поворота, второго.

Тишина. Ни кашля, ни голоса, ни скрипа. Запах — мёрзлая земля, доски, ничего больше. Ни махорки, ни каши, ни пота. Окоп пах только собой.

Первый блиндаж — пуст.

Дверь открыта, полог откинут. Нары — три яруса, шинели на каждом. Сложены аккуратно, по-уставному, как не складывают — как складывают, когда знают, что не вернутся. Или: как лежали, когда хозяева были, и хозяева исчезли, а шинели остались. На нижних нарах — котелок с кашей, замёрзшей, серой, ложка в каше, как воткнули и не вынули. Рядом — кружка с чаем, тоже замёрзшим, и лёд в кружке стоял бурый, мутный.

Свеча на ящике — огарок, оплывший, фитиль чёрный. Погасла сама — не задули. Воск натёк на ящик, застыл.

Второй блиндаж. Нары, шинели. У нижних — сапоги, стоят парой, развязанные, как стягивают перед сном. Кто-то лёг, разулся, поставил у нар аккуратно — и не встал. Не обулся. Ушёл босой? В январе? Корнилов посмотрел на пол блиндажа, на порог — снег за дверью лежал нетронутый, без единого следа. Не выходил. Никто не выходил.

Третий. Нары, шинели, котелки. На стенке — иконка, маленькая, тёмная, из тех, что привозят из дому. Перед ней — свеча на жестяной крышке. Свеча горела. Огарок — в палец, фитиль чуть коптил, пламя ровное, тихое. Горела — хотя людей нет с ночи. Хотя блиндаж холодный, дверь открыта, сквозняк должен был задуть. Горела. Корнилов стоял в дверях и смотрел на пламя, и пламя не дрожало. На столе — письмо, недописанное. Карандаш рядом. Почерк обрывался на середине слова: «...и ска» — дальше ничего. Линия от последней буквы уходила вниз, как будто руку отвели. Или: как будто руки не стало.

Фуражка на гвозде. Подсумок на нарах — полный, патроны на месте. Винтовка у стенки — прислонена, ремень висит. Пулемёт на станке, лента заправлена, второй номер оставил рукавицы на кожухе. Рукавицы — вязаные, домашние, одна с заплатой на большом пальце. Кто-то вязал, кто-то латал, кто-то носил. Теперь — лежат.

Восемьсот человек. Корнилов шёл по ходу сообщения — от блиндажа к блиндажу, от поворота к повороту — и считал. Не людей — отсутствия. Здесь должен был стоять часовой. Здесь — пулемётный расчёт. Здесь — дежурный офицер. Пустые места, очерченные вещами, которые остались. Формы без людей — как немецкие позиции в ноябре, когда Ефимов ходил на ту сторону. Только там была жижа, тела в стенках, пирамиды из голов. Здесь — ничего. Без следов, без причины, без ответа.

Воронов шёл за ним. Молча. Бледный, но шёл.

У четвёртого поворота — Горяиновский блиндаж. Командирский: стол, карта на стене, стул, лампа. Стул отодвинут, как будто кто-то встал из-за стола. Карта — на месте, булавки ровной линией. Лампа — погасшая, керосин в ней был, фитиль цел. На столе — бланки стопкой. Перо в чернильнице. Промокашка. Всё аккуратно, всё на месте. От этого порядка — хуже, чем от крови.

Крест в кармане — ледяной. Обжигал пальцы, как раскалённый, только наоборот. Не бывало такого — ни разу с октября. В бою — холодный. Рядом с тварями — ледяной. Здесь тварей не было. Здесь не было ничего.

Корнилов вышел на бруствер.

Ничейная полоса — белая, заснеженная, пустая. За ней — бывшие немецкие позиции, те, куда ходил Ефимов, откуда не вернулся Дьяков. За ними — лес, тот самый, чёрный, голый, за которым в ноябре мелькнул силуэт. За лесом — горизонт.

Горизонт.

Корнилов смотрел. Бинокль не поднимал — не нужно было. Видно без бинокля. Далеко — и не далеко. На том месте, где небо должно было встретиться с землёй, — не встречалось. Линия, которая три месяца была прямой, серой, привычной, — не была. Между небом и землёй стояло что-то. Не стена, не свечение, не туман. Что-то, для чего в голове не было формы. Глаза не наводили резкость. Взгляд хватал край — край смещался. В затылке — боль, тупая, глубокая, та самая, из ноября. Из того силуэта за лесом, на который смотрел секунду и потом неделю болела голова.

Тогда — силуэт. Существо. Далеко, за лесом. Сейчас — не существо. То, откуда существа приходили. Источник. И между ним и Корниловым — пустые окопы, которые три часа назад были полны.

Глаза слезились. Затылок пульсировал. Корнилов стоял на бруствере и не мог отвести взгляд — как не мог Ефимов, когда смотрел на знаки, — и отвёл. Руками: ладони на глаза, темнота, пальцы пахли лошадиным потом и металлом нагана. Темнота. Пальцы. Настоящее. Держать.

Убрал руки. Не смотреть туда. Смотреть вниз, на мешки, на снег, на свои сапоги. Настоящее. Здесь.

Крест — ледяной.

Воронов стоял рядом на бруствере. Смотрел туда — лицо белое, челюсть сжата, глаза не моргали. Корнилов взял его за затылок и повернул — молча, резко. Воронов дёрнулся, моргнул, как просыпаются. Из носа — кровь, тонкая, по губе.

Спустились. Молча.

Корнилов стоял в пустом окопе. Шинели на нарах. Котелки с замёрзшей кашей. Письмо на полуслове. Рукавицы с заплатой на кожухе пулемёта. И на горизонте — то, что забрало.

Нечего противопоставить. Ни тактики, ни приказа, ни молитвы. Крест ледяной. Наган — семь патронов. Пустой окоп. Пустой горизонт, который не горизонт.

Обратно ехали быстрее.

Корнилов не считал столбы. Не смотрел на берёзу у оврага, не проверял — сдвинулась или нет. Не оглядывался. Гнедой шёл сам — торопился, ноздри раздуты, от крупа валил пар. Лошадь уходила от того, что было сзади, и Корнилов не мешал.

Воронов ехал рядом — не за спиной, рядом,