Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

Столбик рос.

Под столбиком — не записал: двадцать, двадцать, двадцать один, восемнадцать, двадцать два, двадцать, двадцать три. От крыльца до колодца и обратно. Тот же двор, тот же колодец, тот же козырёк. Эту цифру в рапорт не вставить, в тетрадку — тоже. Данные, которые не данные. Местность, которая врёт.

Романовский вошёл. Папка в руке — утренняя, тонкая. Остановился у стола. Лицо штабное, но под глазами — тени, которых в ноябре не было. Романовский спал четыре часа в сутки. Как все.

— Лавр Георгиевич. Второй батальон четвёртого полка не отвечает. Молчит с ночи. Горяинов с вечера на позиции — тоже молчит.

Корнилов встал. Кружку на стол — кипяток плеснул на тетрадку, на столбик с сорока семью, расплылся по чернилам.

— С какого часа?

— Связист пробует с шести. Сейчас — девять. Ни по телефону, ни по посыльному. Посыльный вернулся — провод цел, сколько проехал, дорога чистая. До позиции не добрался. Говорит — конь не пошёл.

Конь не пошёл. Лошади знали раньше людей — с октября, с первой ночи. Крысы уходили первыми, потом кошки, потом птицы. Лошади — последними, и если лошадь не пошла, значит, там то, от чего уходят.

— Пробуйте ещё, — Корнилов сказал. — Каждые десять минут.

Романовский вышел. Корнилов стоял у стола, рука на кобуре — легла сама, раньше мысли. Смотрел на карту, на булавки четвёртого полка — красные, синие, ровной линией. Второй батальон — здесь, между оврагом и просёлком. Восемьсот человек.

Через стенку — щелчки аппарата. Связист крутил ручку, ждал, крутил снова. Пахло разогретым металлом от катушек и табаком — Романовский курил у двери, не заходя. Из-за стенки — гул провода, электрический, тонкий. Тот же, что каждый день. Тот же — но другой. Не громче, не тише. Другой — как шаги во дворе, которые не сходились. Отличие, которое нельзя назвать.

Связист: «Четвёртый полк, четвёртый полк, ответьте.» Пауза. «Четвёртый полк.» Пауза. Щелчок, щелчок, щелчок.

Корнилов ждал. Пил кипяток — новый, Прохор принёс. Стоял у стенки, слушал щелчки, смотрел на карту. Второй батальон, четвёртый полк. Вчера — «удовлетворительное» почерком без тремора.

Семь минут. Щелчки. Десять.

Связист: «Четвёртый полк, ответьте.»

Ответили.

Корнилов шагнул к аппарату — связист отодвинулся, протянул трубку. Тяжёлая, чёрная, эбонитовая. Прижал к уху.

Голос. Мужской, спокойный. Не хриплый, не рваный — гладкий, как строчка в рапорте.

— Четвёртый полк на связи. Докладываю: потери за ночь — отсутствуют. Снабжение — штатно. Настроение личного состава — удовлетворительное.

Те же слова, что в горяиновском рапорте. Те же формулировки, тот же порядок: потери, снабжение, настроение. Как будто зачитывал вчерашнюю бумагу.

— Кто говорит? — Корнилов сказал. — Фамилия. Звание.

Тишина. Не гул — тишина. Линия жила: слышно дыхание, далёкое, мерное. Кто-то дышал в трубку на той стороне провода, ровно, спокойно, как спящий. Или как тот, кто притворяется спящим.

Секунда. Две.

— Фамилия, — Корнилов повторил.

Тишина. Дыхание. И — линия мертва. Не щёлкнуло, не оборвалось — просто ушло, как будто провод растворился. Связист посмотрел на аппарат, покрутил ручку. Ничего.

Корнилов стоял с трубкой. Эбонит нагрелся от ладони. Голос — ровный, штатный, правильный. «Удовлетворительное.» Из полка, который три месяца не бывал удовлетворительным. От человека, который не назвал себя. Который дышал в трубку — мерно, терпеливо, — как ждут.

Семёнов. Тоже был нормальный. Работал, ел, чистил винтовку, напевал. Помнил мякиш, помнил Катьку. Всё на месте. Всё правильно.

Положил трубку. Посмотрел на связиста — тот сидел, руки на коленях, белый.

— Воронов. Лошадей.

Романовский от двери:

— Лавр Георгиевич, посыльный сказал — конь не идёт. Может, группой, с пехотным сопровожд—

— Лошадей. Сейчас.

Гнедой шёл неохотно.

Не как посыльный конь — тот отказался, по словам Романовского. Гнедой шёл, но с каждой верстой тяжелее: уши прижаты, ноздри раздуты, и копыта ставил осторожно, щупая, как будто земля под снегом могла оказаться не землёй. Спиной — дрожь: мышцы под седлом ходили мелко, как при далёкой канонаде. Канонады не было. Было тихо.

Тихо — без выстрелов, без далёких разрывов, без гула, который фронт давал фоном двадцать четыре часа в сутки. С октября фон был: глухое, далёкое, ни на секунду не прекращающееся. К нему привыкли, как привыкают к шуму реки, — перестали различать. Сейчас фон пропал — и от этого стало тише, чем бывает. Тишина. Абсолютная. Снег глушил копыта, воздух стоял неподвижно, ни ветра, ни крика вороны, ни скрипа дерева. Мир молчал.

Воронов ехал за спиной. Не отставал, не обгонял — полкорпуса сзади, как всегда. Молчал. Корнилов не оборачивался: по звуку хватало. Вороновский конь шёл ровнее — серая, адъютантская, тонконогая. Но тоже — неспокойна, голову держала низко.

Пять вёрст. Тридцать два столба от Ольховки до четвёртого полка. Корнилов считал — как считал шаги во дворе, как считал патроны, потери, бочки с керосином. Ноги и числа — его инструменты. Тридцать лет.

Первый столб. Второй. Третий — провод на нём цел, изоляторы на месте. Четвёртый. Мороз щипал лицо, и от лошади шёл пар — густой, тёплый, пахнущий потом и сеном, живой, — Корнилов дышал этим паром. Пар был настоящий. Лошадь — настоящая. Столбы — настоящие.

Десятый. Одиннадцатый.

Берёза у оврага. Корнилов знал её — кривая, с двойным стволом, который расходился на высоте груди. Три месяца проезжал мимо. Всегда — справа, между десятым и одиннадцатым столбом.

Сегодня — между двенадцатым и тринадцатым. Или: столбы сдвинулись. Или: берёза. Или: ни то ни другое — просто дорога стала не той дорогой.

Не остановился. Поехал дальше.

Пятнадцатый. Шестнадцатый. Овраг — тот же? Тот же. Глубокий, с кустарником по краям. Но шире. Или не шире — может, снег оплыл, может, край осел. Может.

Двадцатый. Крест в кармане — холоднее. Не ледяной, как в бою, не обжигающий. Просто — холоднее, чем в Ольховке. Тёплый минус полградуса. Минус градус. С каждым столбом — чуть.

Двадцать пятый.

Впереди — линия деревьев, за которой позиции четвёртого полка. Голые, чёрные на сером, без снега на ветках — снег должен был лежать, январь, но не лежал, как будто стряхнули — или ветки не держали, или снег не хотел на них ложиться.

Тридцать второй.

Или тридцать четвёртый. Корнилов сбился — впервые за три месяца. Не потому что отвлёкся: считал осознанно, палец загибал при каждом десятке. Тридцать два —