Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

— Восемьсот человек. Ни тела, ни следа. Ни одного.

Воронов не ответил. Корнилов и не ждал ответа. Произнёс вслух — чтобы стало фактом. Пока не произнесёшь — может, показалось, может, кошмар, может, контузия. Произнёс — и нет: не показалось. Восемьсот человек. Пустые окопы. Снег без следов.

Ольховка. Забор, колодец, козырёк покосился влево. Дым из трубы — Прохор топил. Спешились. Корнилов бросил повод Воронову и пошёл в избу, не снимая шинели, не стряхивая снег с сапог.

Романовский сидел за столом — ждал. Увидел Корнилова — встал.

Корнилов не сел. Стоял у стола. Тетрадку не достал — нечего записывать. Пустой окоп не укладывается в тетрадку. То, что на горизонте, — тем более. Но одно укладывалось: направление. Оттуда. Оно шло оттуда, с запада, из-за немецких позиций, из-за леса, из-за того, что стояло вместо горизонта. Батальон исчез. Если завтра — ещё один. Если через неделю — полк. Стоять — значит ждать, пока сожрёт.

Взял бумагу. Карандаш. Тот, которым считал потери, тот, которым записывал температуру креста, радиус иконы. Тот, которым — полезное.

Написал:

Приказ по 25-му армейскому корпусу. Набрать добровольцев для глубокой разведки за линию бывших неприятельских позиций. Требования: крещёные. Верующие. Без семей.

Перечитал. Подписал.

Романовский прочитал. Молча, медленно, палец шёл по строчке. Поднял глаза.

— Сколько человек, Лавр Георгиевич?

— Десять. Двенадцать. Сколько найдётся.

— Кто поведёт?

Корнилов посмотрел на него. Романовский стоял — папка под мышкой, штабное лицо, тени под глазами. Два месяца при Корнилове. Не спрашивал зачем, не спрашивал куда. Но сейчас — спросил.

— Я.

Романовский не возразил. Переложил папку из-под правой руки под левую. Привычка — когда хочет сказать и не говорит.

— Есть, — сказал. Тихо.

Вышел.

Корнилов остался один. Изба — та же: стол, карта, тетрадка с сорока семью. Чайник остыл. За окном — двор, колодец, козырёк. Двадцать шагов. Или двадцать три. Или сколько угодно — теперь неважно.

Тронул крест в кармане. Холодный. Не ледяной — не как там, на позиции. Но и не тёплый. В Ольховке — холодный.

Двадцать шагов от крыльца до колодца. Или нет.

Глава 18. Останьтесь

Глава 18. Останьтесь

Январь 1917 года. Могилёв, Ставка.

Спал шесть часов.

Без кошмаров, без голосов за шторой, без пота на подушке, без того — когда не хочешь зажигать лампу, потому что не знаешь, один ли в комнате. Зажёг сразу. В комнате — один. Часы показывали половину восьмого, за окном шёл снег, и тишина стояла обыкновенная, зимняя, та самая, к которой привык за двадцать лет: скрип половиц, когда денщик прошёл по коридору, далёкий звон посуды из кухни, ветер в форточке, которую забыли прикрыть.

Нормальная тишина. Не та.

Умылся, подровнял бороду ножницами. Надел форму — китель застегнулся как всегда, ремень лёг на талию, и пальцы не дрожали, и ножницы не дрожали, и лицо в зеркале было — лицо. Не землистое, не чужое. Своё. С мешками под глазами, с сединой в усах, которой месяц назад было меньше, — но своё. Погладил усы. Жест, который за последние недели стал нервным, — сегодня был просто жестом.

Вышел в коридор — и остановился.

Коридор был тот же: обои с казённым узором, половицы некрашеные, окно в торце, за которым снег. Но давление, которое последние недели жило здесь, в стенах, в углах, под потолком, — ушло. Воздух стоял спокойно, как в церкви после долгой службы. Николай шёл по коридору и не торопился. Обычно торопился — из спальни в кабинет, из кабинета в столовую, из столовой в кабинет, быстро, не задерживаясь, потому что в коридоре дышала пустота — та, что подступала по ночам, от которой хотелось закрыть дверь и не выходить. Сегодня — пусто не было.

Был Григорий Ефимович — за стеной, в комнате для гостей, которую отвели позавчера вечером, когда он пришёл по вызову, большой, в мужицком полушубке, от которого пахло дорогой, и морозом, и чем-то ещё, живым и тёплым, от чего Мордвинов у двери поморщился, а Николай — нет. Мордвинов и раньше морщился. Генералы морщились. Петербург морщился, и Москва, и Дума, и газеты. А Николай — нет, потому что с этим запахом в Ставку вернулось то, чему он не мог подобрать слова, и не пытался, и от того, что не пытался, было легче.

Кабинет. Стол, бумаги, пепельница — вычищена. Чайник на столе, горячий, паром тянуло из носика. Папироса. Закурил — первая за утро, дым шёл ровный, синеватый, и от дыма не першило, и от чая не горчило, и всё было на месте: бумаги слева, чернильница справа, промокашка, перо. Порядок. Привычный порядок, который за последние недели начал ощущаться не защитой, а декорацией, — тонкой, бумажной, за которой шевелилось что-то, — сегодня снова был защитой.

Небо за окном — серое. Как каждое утро с октября. Но спокойное, зимнее, январское. Не то, от которого хотелось отвернуться.

Открыл дневник. Перо в руку. Чернила.

«16 января. Морозно, ясно, около двенадцати градусов. Спал хорошо. Утром — чай, бумаги. Григорий Ефимович прибыл третьего дня поздно, разместился при Ставке. Две ночи — без кошмаров. Благодарю Бога.»

Перечитал. Подробнее, чем за последние две недели. В прошлую пятницу записал: «Бумаги. Чай.» Два слова. Позавчера — три. Сегодня — целый абзац. Промокнул. Закрыл.

За стеной — шаги. Тяжёлые, неровные, — не денщиковы, не мордвиновские. Коридор в этом крыле был узкий, половицы старые, и по скрипу можно было узнать каждого: Мордвинов шёл мягко, почти без звука; генералы — мерно, в ногу, как по плацу; Феофан — ровно, тяжело, и ряса шуршала по полу. Этот шёл, как ходят мужики: от пятки, широко, не стесняясь, и половицы жаловались, и шаги были — живые.

Дверь открылась без стука.

Григорий Ефимович Распутин вошёл — и кабинет стал меньше. Высокий, широкий в плечах, в чёрной поддёвке. От него пахло дорогой, потом, овчиной, — запахом, которому не было места в Ставке.

Остановился у порога. Посмотрел на Николая