Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

— Государь, — сказал. Голос глухой, хриплый, из груди. Поклонился — не церковно, не придворно, а по-своему: качнулся вперёд всем телом, как кланяются иконе в деревне, всерьёз, без позы.

— Григорий Ефимович. Садитесь. Чаю?

Распутин сел — не в кресло для посетителей, то, глубокое, в котором Дубровин тонул два дня назад, — а на стул у стены, мордвиновский. Стул скрипнул. Распутин положил руки на колени — ладонями вверх, открыто, — и сидел так, тяжёлый, тёплый, как печь.

— Чаю, — согласился. И, помолчав: — Не спал, государь?

— Спал.

Распутин посмотрел на него. Долго, прямо, — не как на императора, а как на человека, у которого спрашивают правду.

— Спал, — повторил Николай. — Шесть часов.

— А. — Кивнул. Медленно, серьёзно — шесть часов сна стоили обдумывания. — Это хорошо, государь. Хорошо. А то ведь мамо писала — кричите ночью. И Алёшенька.

Мамо — Александра. Папо — Николай. Так Распутин звал их в письмах, корявым почерком, с ошибками: «миленькой мамо и папо, не серчайте на старика». Николай давно перестал поправлять. Александра — никогда не поправляла.

— Не кричал.

— Вот и слава Богу.

Денщик принёс чай — на подносе, два стакана в подстаканниках, сахар в щипцах. Поставил. На Распутина посмотрел коротко, боком, — поставил и вышел. Распутин взял стакан обеими руками, как берут кружку на морозе, — обхватил, поднёс к лицу, подышал паром. Закрыл глаза.

— Хорошо, — сказал в третий раз.

И от этого «хорошо» — простого, ничего не значащего, повторённого трижды, — давление, которое последние недели стояло за порогом, отступило ещё на шаг. Не ушло. Стояло за стенами, за снегом. Но здесь — не доставало.

Николай пил чай и курил, и Распутин пил чай и молчал.

Молчание было другое. С Феофаном тишина ждала — требовала, давила, стояла между ними, как третий человек, которому нужно что-то сказать. С генералами — тишина была деловой: пауза между докладами, неловкость перед вопросом. С Александрой — тёплой, но тревожной, потому что она молчала, только когда не решалась сказать. А это молчание — ничего не требовало. Распутин сидел, пил чай, дышал, и Николай расстегнул верхнюю пуговицу кителя, чего не делал при посетителях никогда.

Папироса тлела между пальцев. Дым уходил к потолку, к карнизу, который давно пора было перекрасить. За окном шёл снег — мелкий, ровный, без ветра. Часы тикали. Половица в коридоре скрипнула — денщик прошёл и затих. Распутин допил чай, поставил стакан, и стакан звякнул о подстаканник, и звук этот был — обыкновенный. Просто стакан, просто утро. Такого не было с октября.

Николай докурил, затушил папиросу. Закурил вторую. Пепельница стояла между ними — хрустальная, казённая, с трещиной на краю. Распутин смотрел в окно, на снег, и лицо у него было спокойное, тяжёлое, — лицо человека, который сидит и ждёт, не торопясь, не тревожась, ждать — тоже дело, и дело не хуже прочих.

Распутин заговорил первым.

Не повернувшись от окна, тем же голосом — глухим, грудным, неторопливым. Как продолжал разговор, который шёл всё время, — только молча.

— Еду к вам, государь, а по дороге — церкви полные. В каждом селе — полные, по будням, под крышу. Раньше, помните, — по воскресеньям, по праздникам, бабки да вдовы. Теперь — все. Мужики, бабы, дети. Стоят, свечи жгут, молятся. — Помолчал. Повернулся от окна, и лицо было то же, спокойное, но глаза — другие. Темнее. — Только не Богу молятся, государь. Страху. Страх свечу ставит, страх на колени встаёт, страх в церковь гонит. А Бог... — Развёл руками. Просто, ладонями вверх, — тот же жест, что на коленях. — Бог — Он тихий. Страх Его перекрикивает.

Николай слушал. Папироса тлела, и он забыл про неё — пепел длинный, серый, вот-вот упадёт на китель.

— На станции в Витебске — солдаты, — продолжал Распутин. Голос ровный, низкий, — рассказывал дорогу, как рассказывают мужики: по порядку, без оценки. — Раненые. Ехали в тыл. Молодые, государь, — мальчики, безусые. У одного рука перевязана, другой без ноги, третий — целый вроде, но глаза пустые, и говорить не может, и рот открывает, а звука нет. Сестра за ним ходит, кормит с ложки. Мальчик. Ему бы в поле, а он ложку не держит.

Потёр колено — долго, задумчиво.

— И батюшка при них — молодой, из новых. Стоит, крестит, молитву читает. А они на него не смотрят. Как будто нет его. Как будто — стенка. Крестит, а благодати нет. Слова правильные, облачение правильное, крест на месте, — а пустое. Как колодец: бросишь камень, а стука не слышно.

Николай стряхнул пепел — столбик рассыпался по колену, по брюкам. Не смахнул.

— А в Смоленске, — Распутин сел ровнее, руки снова на коленях, — в соборе был. Большой, древний, пятьсот лет. Полный народу — под крышу, как я говорил, по будням. Стоят, свечи горят, хор поёт. Всё как надо. И батюшка — молодой тоже, такой же, как на станции. Читает, крестит, кадилом машет. — Помолчал. — Стоял я, государь, и слушал. И думал: вот пятьсот лет тут молились, и стены помнят, и пол помнит, и камень помнит. А люди — не помнят. Стоят и не молятся. Губами шевелят — а внутри пусто. Как тот колодец.

Потёр лицо ладонями — большими, грубыми, медленно, от лба к бороде. Глаза закрыл на секунду, открыл.

— Раньше, государь, бабка в деревне молилась — и от неё шло. Потому что она Бога знала, как соседку, как корову свою: лично, по имени, каждый день. А теперь бабка боится. И мужик боится. И поп боится. И все боятся, и все молятся, и молитва — пустая. Потому что страх — это не вера. Страх — это когда делаешь, что велели. А вера — когда делаешь, потому что не можешь иначе.

Николай слушал. Затушил папиросу, закурил следующую.

— Мы на войне, Григорий Ефимович, — сказал. Тихо, ровно, тем голосом, которым подписывал указы. — Молитва — это штык. Вера — снаряд. Я читаю рапорты: где священник — потери вдвое ниже. Где икона — стоят. Где нет — бегут, стреляют в своих. Это данные. Я их вижу каждый день. — Затянулся. — Церковь