Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

Корнилов посмотрел на него: грязная ряса, подвязанная солдатским ремнём. Борода — седая, свалявшаяся. Руки, которые дрожали. Глаза, которые не дрожали.

— У вас голоса нет, батюшка.

— Голос он для людей, ваше превосходительство. — Василий допил чай, перевернул кружку на ящик. — Бог и без слов слышит.

Помолчали. Из-за стенки — стук: Прохор колол лучину. За окном блиндажа — серое, тусклое, январское.

— Звезду помните, ваше превосходительство? — Василий сказал. Тихо, себе. — В Сочельник. На секунду.

Корнилов помнил. Одно биение сердца — крест обжёг через гимнастёрку.

— Значит, не победил ещё. — Василий смотрел в кружку, перевёрнутую на ящике. — Значит, Господь говорит — есть шанс. Идите, мол. Я свечу держу.

Снова замолчали. На минуту. На две. На пять.

— Спасибо, батюшка.

— За чай?

— За чай тоже.

Шестеро остальных пришли к вечеру. Рядовые — из тех, кого Корнилов знал по обходам, по лицам, по рукам на винтовках. Двое из громовских, третьей роты: Калмыков — широкий, молчаливый, из тех, кто несёт бревно за двоих и не жалуется; и Федотов — мелкий, быстрый, бегал связным, ноги кривые от кавалерийского седла, хотя в кавалерии не служил. Пряхин — жилистый, молодой, ноги длинные, тот, что бегал к Сирко с приказами в ноябре. Ещё двое — из второй роты, фамилии Корнилов записал, но лица запомнил лучше: один с обмороженным ухом, замотанным тряпкой; другой — постарше, с тихими глазами, из тех, кто на фронте молится не для других, а потому что не может иначе.

И — из мусульманской полуроты. Невысокий, скуластый, плечи узкие, но жилистые, как у горца. Стоял в строю добровольцев и смотрел ровно, и чётки в кармане — Корнилов видел, как пальцы перебирали в глубине шинели. Не Рашид — другой. Не спросил имени, записал номер: «мус. полурота, рядовой, доброволец».

Девять. Десять с ним.

Романовский стоял в дверях избы и смотрел, как они строились во дворе. Снег шёл — мелкий, колючий, январский. Фонарь у крыльца раскачивался от ветра, тени двигались по сугробам. Десять человек стояли в этих тенях, пар от дыхания, пар от шинелей, дым из трубы — Прохор жёг последние берёзовые.

Романовский не спросил — «может, не надо?». Не сказал — «вы комкор, Лавр Георгиевич, не разведчик, ваше место здесь, за столом, за картой». Думал — по лицу видно, по папке, которая переложилась из-под правой руки под левую. Привычка, когда хочет сказать и не говорит. Два месяца — научился.

— Связь через Сирко. Батарея пристреляна по немецкой первой линии. Ракетница у вас?

— У Громова.

— Красная — огонь по пристрелянным. Две красных — прекратить. Зелёная — левее, белая — правее. Дальше четырёх вёрст за немцами — не достанем, Лавр Георгиевич. Дальше вы сами.

— Знаю. — Корнилов застёгивал шинель, не глядя, пальцы шли по пуговицам сами.

Романовский кивнул. Убрал папку. Протянул руку — и Корнилов пожал, коротко, крепко.

— Возвращайтесь, Лавр Георгиевич.

Корнилов не ответил. Надел папаху. Поправил наган. Вышел.

Шли к позициям пешком — от Ольховки до первой линии три версты, ночью по дороге час. Снег под ногами скрипел, и скрип был единственным звуком — ни голоса, ни кашля, ни далёкого разрыва. Мороз стоял крепкий, минус пятнадцать, от каждого вдоха жгло в груди, ноздри слипались, ресницы — в инее. Воздух пах снегом, железом и — еле уловимо, на самом дне — тем земляным, подвальным, что стояло в воздухе с октября. Зимой тише. Но не ушло.

Небо — чёрное, плотное, без звезды. Тот же серый потолок, только ночной — темнее, ниже, давит. Фонари не жгли — незачем, и опасно: огонёк виден за версту, а за версту — уже не своё.

Громов шёл за Корниловым, в двух шагах. Молча. Папиросу так и не закурил — держал за ухом, берёг. Василий — третьим, ряса подвязана, крест на груди, губы шевелились. Не молитва — ещё не время.

На позиции спустились по ходу сообщения. Знакомый маршрут — десять шагов, поворот, ступенька вверх. Настил мокрый, скользкий, обледенелый. Часовой у бруствера — увидел, вытянулся. Корнилов махнул: сидеть. Не сейчас.

Проход в проволоке — узкий, на одного. Колючка обросла инеем — руки в рукавицах нащупывали проход по памяти, по вбитым в октябре кольям.

Корнилов прошёл первым. Встал на той стороне. Ждал, пока пройдут остальные — по одному, согнувшись, стволы вниз. Считал: один, два, три. Громов — четвёртый, кивнул. Василий — пятый, крест в руке. Мусульманин из полуроты — шестой, чётки в левой руке, винтовка в правой. Сальников — последний, замыкающий.

Ничейная.

На западе — свечение.

Не смотрел прямо. Никто не смотрел — научились. Периферией, краем глаза: горизонт не ровный. Мерцает — зеленоватое, тусклое, без формы. Не зарево, не свет — что-то, что глаз отказывался собрать в картинку. Голова начинала гудеть, если задерживал взгляд дольше секунды. Ближе, чем в ноябре? Дальше? Не определить — для этого пришлось бы смотреть, а смотреть нельзя.

Шли к нему.

Снег на ничейной — утоптанный. Не людьми. Тропа шла от немецких позиций к русским — широкая, вмятая, сотни ног. Корнилов встал на неё и посмотрел вниз: следы наползали друг на друга, мешались, но направление — одно. К нашим. Каждую ночь — по этой дороге. Корнилов шёл по ней, по следам тех, кто шёл убивать его солдат, и снег под сапогами был жёсткий, слежавшийся, не скрипел.

Тишина. Абсолютная, ватная, глухая. Ни ветра, ни скрипа, ни того далёкого гула, который стоял в воздухе с октября. Как будто звук отрезали. Собственное дыхание — громкое, чужое. За спиной — дыхание Громова. Шорох рясы Василия. Где-то позади, тихо, на пределе — перестук чёток.

Тронул крест в кармане. Холодный.

Шли. След в след, цепочкой. Корнилов впереди, Громов за ним, Василий в центре — чтобы его радиус накрывал и голову, и хвост. Сальников — замыкающий. Остальные между, молча, винтовки на плечах, стволами вниз. Девять пар сапог по снегу — мягко, глухо, без скрипа. Как по вате. Как по чему-то, что не совсем снег.

Сто саженей. Двести. Ничейная тянулась дольше, чем помнил, — в ноябре от своей проволоки до немецкой было сто, может сто двадцать. Сейчас шли — проволоки не было. Корнилов считал шаги: сто, сто пятьдесят, двести. Немецкая сторона