Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

На сотом шаге Корнилов заметил: лес — ближе. Стволы, которые были в тридцати саженях, стали в двадцати.

— Правее, — скомандовал. — От леса.

Взяли правее. Поле — широкое, белое, места хватало. Шли. Корнилов считал: двадцать шагов, тридцать. Посмотрел влево. Лес — в пятнадцати саженях.

— Ещё правее.

Взяли. Сальников посмотрел на компас, на следы за спиной — дуга, отчётливая, от леса. Всё правильно. Уходили.

На двухсотом шаге лес стоял в десяти саженях. Ближе, чем когда начинали.

— Стой, — Корнилов сказал.

Развернул группу — почти назад, почти к немецким позициям. Шли от леса. Прямо от него. Следы за спиной подтверждали: шли от.

Стволы — обломанные, чёрные, с хлопьями коры — стояли в пяти шагах. Справа. Слева. По обе стороны.

Корнилов остановился. Повернулся — назад. Поле. Белое, ровное. Следы — петляли, дуга за дугой, каждый поворот от леса. И каждый поворот — в лес.

— Привело, — Громов сказал. Тихо, себе.

Привело. Как двадцать шагов до колодца, которые стали двадцатью тремя. Только хуже: не расстояние соврало — пространство переставило.

Идти обратно — смысла нет. Привело раз — приведёт снова. Значит — через.

— Вперёд, — Корнилов сказал. — Держать строй. Не расходиться.

Шли по просеке. Широкая — саженей двадцать — поваленные стволы по обе стороны, снег между ними, воронки от Сирко: две, три, засыпанные, оплывшие. Тропа мертвяков шла по просеке — утоптанная, знакомая. Корнилов шёл по ней и считал шаги.

На тридцатом — увидел первый знак.

На стволе, слева, на высоте груди. Борозда в коре — глубокая, аккуратная, прорезанная чем-то острым и тонким. Не топор — тоньше. Нож? Коготь? Линия, изгиб, ещё линия. Знак. Тот же, что Ефимов описывал на мёртвых головах: «Вроде понимаешь, что написано. Не слова — но смысл.»

Корнилов отвернулся. Быстро, рывком, не дав глазам зацепиться.

— Не смотреть на деревья, — сказал. Негромко, ровно. — Никому. Глаза — на тропу. Только на тропу.

Дальше — знаков больше. На каждом стволе — по одному, по два. Разные. Корнилов не смотрел — но видел, боковым зрением, как видят движение, когда стараешься не видеть. Борозды в коре, глубокие, свежие, с белой щепой на снегу. Кто-то ходил здесь и резал. Недавно.

Запах изменился. До леса — снег и железо. Здесь — другое: хвоя, но не хвоя. Смола, но не смола. Что-то, что использовало хвойный запах как оболочку, а внутри было не то. Сладковатое. Близкое к тому подвальному, земляному, которое стояло над фронтом с октября, — но концентрированнее, плотнее, гуще.

Голова загудела. Тонко, на пределе — как комар, только глубже, в затылке, там, где шея переходит в череп. Корнилов тряхнул головой. Не помогло.

Василий шёл рядом, губы двигались. Крест в вытянутой руке. Но рука дрожала сильнее обычного.

Мусульманин из полуроты — за Василием. Чётки в левой, винтовка в правой. Губы тоже двигались. Своё, на своём языке, в том же ритме.

Двести шагов. Триста. Просека не кончалась. Лес должен был кончиться — полверсты от немецких позиций, не больше. Корнилов считал: четыреста. Пятьсот. Шестьсот. Лес стоял.

На семисотом Калмыков тронул Корнилова за плечо. Винтовку вскинул — ствол вправо, между стволами.

— Ваше превосходительство. Справа. Сорок саженей.

Корнилов посмотрел.

Между поваленными стволами — человек. В лохмотьях, тёмных, свисающих, ни на что не похожих. Стоял лицом к ним. Махал рукой — медленно, широко, как машут с другого берега реки. Улыбался. На сорока саженях улыбки не разглядеть, но эту — видно. Широкая. Ровная. Как нарисованная. И рука ходила туда-сюда одним ритмом, без паузы. Как провод на шестом столбе.

Группа встала. Стволы — на фигуру.

— Не стрелять, — Корнилов сказал. Навёл наган, держал двумя руками. Сорок саженей. Далеко для нагана, но палец на спуске.

Калмыков рядом — прицелился, щека к прикладу. Рот приоткрыт, прищурился.

— Может, из наших? Из второго батальона?

— Стоять, — Корнилов сказал. — Всем стоять.

Фигура махала. Не шла к ним, не уходила. Стояла между стволами, рука — маятник, улыбка — та же. Тот, кто складывал пирамидки. Тот, кто резал символы. Корнилов знал — не мог объяснить, но знал, как знал разведчик по запаху костра, что лагерь за холмом: вот он. Автор.

— Это чел—

Оно было рядом с Калмыковым раньше, чем Корнилов успел моргнуть. Оно — не слово, не форма, не силуэт. Глаза видели: что-то стояло между стволами, большое, в трёх шагах, и занимало пространство, и двигалось, — но мозг отказывался собрать увиденное в картинку. Как буквы, которые складываются в слово на чужом языке: видишь — не читаешь. Углы были не те. Линии шли не туда. То, что могло быть конечностью, сгибалось в направлении, которого не существует.

Калмыков дёрнулся. Голова мотнулась вбок — резко, под углом, под которым голова не поворачивается. Шея — белое в красном. Калмыков падает — колени, бок, лицо в снег. Ноги бьют по мёрзлому, раз, другой, затихли.

Корнилов поднял наган на то, что стояло рядом с телом. Стрелял в центр — туда, где должна быть масса. Отдача дёрнула запястье.

— В круг!

Сомкнулись — быстро, слаженно, как на позиции. Плечо к плечу, стволы наружу. Василий упал на колени в центре, крест перед собой, губы пошли. Мусульманин — рядом, чётки замелькали.

Справа — движение. Корнилов развернулся: между стволами — опять. Большое. Глаз цеплял контур и тут же терял, как теряешь нитку в полутьме. Выстрелил — туда, где контур мелькнул. Хруст — костяной, сухой. Что-то тяжёлое ударилось о поваленный ствол. На снегу — вмятина, в ней тёмное, мокрое, и глаз с него соскальзывал.

Слева — Федотов выстрелил, перезарядил, выстрелил. Гильзы звенели по мёрзлому. Запах пороха — горький, горячий, родной, единственный нормальный запах в этом лесу.

Пряхин закричал. Корнилов обернулся: левая рука — рукав шинели разодран от плеча до локтя, мясо наружу, кость блеснула. Пряхин смотрел на свою руку и не верил. Перехватил винтовку в правую, упёр приклад в бедро. Стрелял. Одной рукой, в темноту, затвор зубами.

Корнилов перезаряжал — пальцы в крови, калмыковской, мокрые, патроны скользили. Один в гнездо, второй упал в снег. Поднял — мёрзлыми пальцами, по одному. Третий. Барабан закрыл.

На снегу, у поваленного ствола, — тело. Не человеческое. Федотов попал — две пули. Оно упало. Лежало. От него шёл пар, как от свежей крови на морозе. Только пар