Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

Глаза зацепились. На секунду — может, две — удержал. Увидел фрагмент: что-то, что могло быть плечом, переходило в сустав, но сустав сгибался в трёх направлениях одновременно, и из него росло — не конечность, не щупальце, а нечто, для чего в языке не было существительного. Поверхность — гладкая, тёмная, с отблеском, как мокрая кость. На ней — знаки. Те самые.

Глаза отказали. Не ослепли — отказали видеть это: зрачки дёрнулись в сторону сами, помимо воли, и Корнилов уставился в снег, и в затылке ударила боль, тупая, короткая, как от контузии. Сплюнул. Кровь из носа — капля на снег.

Рядом — ещё одно. Громов попал из винтовки — лежало у ствола, не двигалось, снег под ним темнел. Третье — дальше, за кругом: Пряхин одной рукой, из последних.

Три. Мёртвые. Их можно убить. Но их было больше.

Солдат с обмороженным ухом осел на колени. Ни раны, ни крови. Винтовка торчала из снега рядом — выпала из рук. Глаза открыты, серые, обычные. Но зрачки не двигались. Рот приоткрыт, дыхание шло — ровное, мелкое, как у спящего. Корнилов окликнул — не повернулся. Тронул за плечо — плечо подалось, мягкое, без сопротивления. Как тряпичная кукла, из которой вытащили руку.

Сальников стрелял слева от Корнилова, плечо к плечу. Потом — рывок. Корнилов видел то, что тянуло: оно было здесь, рядом, большое. Глаза регистрировали массу, движение, хватку — но форма ускользала, как лицо во сне, которое знаешь, но не видишь. Схватил Сальникова за ремень обеими руками, наган повис на запястье за шнур. Тянули в разные стороны — Корнилов к себе, и оно — от него. Ремень врезался в ладони. Сальников смотрел Корнилову в лицо — глаза белые, рот открыт, — и его тянуло, медленно, неумолимо, палец за пальцем из корниловских рук. Мизинец. Безымянный. Средний. Ремень лопнул. Обрывок остался в кулаке. Сальникова — нет. Снег, где стоял, — примятый, с бороздой. Тишина.

Громов стрелял. Затвор — приклад — затвор. На четвёртом — перед ним встало. Корнилов видел краем: большое, ломаное, с изгибами, которых в природе не бывает. Громов тоже видел — и стрелял в упор, в то, что перед ним, и Громов отлетел назад, упал на спину, винтовка отлетела. Вскочил — одним движением, как вскакивают из окопа. Кровь на лице, разбита бровь. Сорвал штык с винтовки. Встал широко, ноги расставлены.

— Нормально, — сказал. — Всё по уставу.

Шагнул вперёд. К тому, что стояло перед ним — видимое, здесь, занимающее место в воздухе, — и невозможное для глаза. Шагнул — и ударил. Штык вошёл во что-то плотное, сопротивляющееся. Громов дёрнул обратно — лезвие чёрное, дымящееся. Ударил ещё. Ещё. Рубил то, что не видел, по памяти, по чутью двадцати лет — как рубят в рукопашной, вслепую, локтями, коленями.

Третий удар — и то, что перед ним, осело. Тяжело, грузно, как оседает подрубленное дерево. На снегу — тёмное, дымящееся, подёргивающееся. Громов шагнул назад, штык перед собой — чёрный, дымится. Завалил. Один на один, штыком.

Второе пришло сбоку. Громова подбросило — вверх и в сторону, легко, как ребёнка. Ударился о ствол, хруст, сполз по коре. Правая нога — не так. Голова — не так. Лицо — то же, кирпичное. Глаза открыты.

Корнилов стрелял — туда, где оно было, туда, где глаз терял очертания, как теряет дно в мутной воде. Четвёртый. Пятый. Шестой. Щелчок — пусто.

Федотов — рядом — согнулся пополам, обеими руками за живот. Сел на колени. Лёг. Тихо. Под ним — красное, много, растекалось по снегу, дымилось на морозе.

Пряхин стоял на одном колене, стрелял правой, левая висела мёртвым мясом. Потом — перестал. Уронил винтовку. Повалился вбок, лицом в красный снег.

Мусульманин на коленях — чётки ходили. Быстрее обычного, без ритма, бусины стучали друг о друга. Губы двигались. Потом — перестали. Качнулся. Лёг на бок. Чётки в руке, пальцы разжались, бусины посыпались по снегу — мелкие, деревянные, тёмные, раскатились по красному.

Корнилов считал. Привычка — как считал потери, как считал шаги, как считал столбы. Калмыков. Солдат с ухом. Сальников. Громов. Федотов. Пряхин. Мусульманин. Второй из второй роты — когда? Не видел. Был — и нет.

Двое. Он и Василий.

Стоял. Наган пустой, шнур на запястье, обрывок ремня в кулаке. Спиной — Василий. Чувствовал его: дрожь, тепло, мокрая ряса. Губы шевелились — без звука, одним дыханием.

Крест на груди горел. Не холод — жар, сквозь ткань, в кожу. Крест был тёплым рядом с Василием, холодным на ничейной, ледяным в лесу — а теперь горел, раскалённый, как железо из печи. Корнилов прижал ладонь к груди — и отдёрнул: обжёг.

Вокруг — они. Между стволами, со всех сторон. Корнилов видел — краем, не прямо, — как движутся. Медленно, тяжело. Не торопились. Если смотрел прямо — взгляд срывался, не мог удержать. Формы не было. Масса — была.

Корнилов выпрямился. Наган пустой, но руке нужен наган, даже пустой. Громовский штык торчал из снега — в трёх шагах, у ствола, куда бросило Громова. Корнилов шагнул, выдернул. Лезвие чёрное, липкое. В левую. Наган в правой.

Фигура в лохмотьях стояла. Там же — сорок саженей, между стволами. Махала. Улыбалась. Всё это время — пока брали одного за другим — стояла и махала.

— Лавр Георгиевич, — Василий сказал. За спиной, снизу, с колен. Голос — дыхание с формой слов. — Простите.

Корнилов открыл рот. Хотел сказать: «не за что, батюшка». Или: «вы правы были». Или — имя, любое имя, Тася, Наташенька, Юрка — чтобы не молча.

Боль. Отовсюду — из груди, из головы, из глаз. Снег ударил в лицо, или лицо — в снег. Холод. Мокрое. Красное на губах — своя кровь, железная, горячая. Крест на груди прожигал — насквозь, через ткань, через кожу, и Корнилов чувствовал форму: перекладину, каждый край, миллиметр за миллиметром, как клеймо, которое ставят на лошадь. Темнота наступала от краёв зрения — медленно, неумолимо, как серое небо, которое три месяца закрывало солнце. В центре ещё был свет — снег, красный, и стволы, и небо, и где-то — рука Василия, которая нашла его плечо. Или не нашла.

Темнота сомкнулась.

Стоял.

Снег. Просека. Стволы. Стоял на ногах — когда встал? Наган в правой руке, барабан открыт, пуст. Левая сжата в кулак.