Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

Красное. Везде. На снегу — лужи, пятна, разводы. На шинели — бурое. На руках. Провёл ладонью по лицу — кровь. Тронул грудь — целый. Нет раны. Нет боли. Есть кровь. Нет раны.

Громов. В пяти шагах. На ногах — не у ствола, не со сломанной ногой, не с головой набок. На ногах. Лицо белое. Бровь — целая. Смотрел на свои руки. Кровь до локтей.

Сальников. Рядом, ремень — целый, на плече. Тот, обрывок которого — в кулаке.

Калмыков. Шея — целая. Стоял, дышал часто, мелко. Руки на винтовке — побелевшие.

Пряхин. Оба рукава на месте. Обе руки — целые, шевелятся. Трогал левое плечо — осторожно, пальцем, как трогают больное место. Места не было.

Солдат с обмороженным ухом. Стоял — на ногах, не на коленях. Глаза — серые, обычные. Не пустые. Моргал. Смотрел по сторонам, и взгляд цеплялся за лица, за стволы, за снег. Вернулся.

Федотов. Стоял и щупал свой живот. Обеими руками, по рёбрам, по пряжке ремня. Целый.

Мусульманин. Чётки в руке. Бусины — все.

Все. Десять. В крови на снегу. В крови на себе. Живые.

Василий стоял рядом. Не на коленях — на ногах. Ряса в крови. Лицо мокрое.

Тридцать лет священник. Мертвяки, двойники, кровь из глаз. Ни разу не дрогнул.

У него тряслась нижняя губа. Мелко, непрерывно. Руки висели вдоль тела, пальцы разжаты. В глазах — то, чего Корнилов за четыре месяца у Василия не видел ни разу. Ужас.

Корнилов помнил. Боль — отовсюду. Снег в лицо. Крест, прожигающий кожу. Темноту, которая сомкнулась. Руку Василия — или не руку. Помнил — и стоял. Живой.

Опустил глаза. На груди — дыра в гимнастёрке. Круглая, с обугленными краями. Ткань прожжена. Под ней — рубаха, тоже прожжена. Под рубахой — кожа. Ожог. Контур креста — чёткий, красный, до последней перекладины. Клеймо.

Крест лежал на ткани. Горячий. Дым — тонкий, белый. Тронул — отдёрнул. Металл жёг.

Василий смотрел на ожог. На крест. На Корнилова.

Молчал.

Все молчали. Десять человек на просеке, в крови, живые. Фигуры в лохмотьях — не было. Символы на деревьях — на месте. Снег — красный.

На снегу — тела. Не человеческие. Те, которых положили до того, как... Пять — или четыре, или шесть, считать не получалось — зрение отказывалось держать их в фокусе. Лежали, не двигались, тёмные, дымящиеся на морозе. Даже мёртвые — не давались взгляду.

Громов стоял. Руки в крови. Лицо каменное. Губы белые, сжатые, на скулах желваки. Посмотрел на свои руки. На снег. На Корнилова.

— Ёб твою мать... — сказал. Тихо. Как выдох.

Глава 20. Белыничи

Глава 20. Белыничи

Январь 1917 года. Могилёвская губерния.

Выехали затемно.

Мордвинов сидел рядом, в шинели поверх мундира, воротник поднят, руки в карманах. Не спрашивал — куда. Николай сказал вчера вечером: «Завтра поедем в уезд, Анатолий Александрович. Рано». Мордвинов кивнул. За два года при императоре научился не спрашивать.

Автомобиль — «Делоне-Бельвиль», тяжёлый, чёрный, с царским вензелем на дверце, который Николай велел закрасить ещё в ноябре. Закрасили плохо: на поворотах, когда свет падал косо, золото проступало сквозь краску. Шофёр — Кегресс, француз, молчаливый, в кожаной куртке и перчатках без пальцев. Ехал ровно, по колее, не оборачиваясь.

Дорога шла на юго-запад, через Могилёвский уезд. Снег лежал по обе стороны — ровный, нетронутый, без следов. Небо — серое, низкое, как потолок в казарме. Свет просачивался, но не грел, и деревья по обочинам стояли чёрные, голые, в инее, который не блестел.

Первая деревня — через двенадцать вёрст. Избы по обе стороны тракта, заборы, колодец на площади. Церковь — белёная, с зелёным куполом, маленькая, деревенская. У церкви — очередь. В будний день, в семь утра, на морозе — очередь. Бабы в платках, мужики в тулупах, дети. Стояли молча, не переговариваясь, пар изо ртов. Двери закрыты — рано, служба не началась. Ждали.

Николай смотрел через стекло. Автомобиль прошёл мимо, никто не повернул головы. Может — не узнали. Вензель закрашен, стёкла мутные от мороза. Может — не до того.

«Раньше, помните, — по воскресеньям, по праздникам, бабки да вдовы...»

Распутинский голос. Вчерашний, утренний, глухой. Николай не вспоминал — голос сам, по-хозяйски, как заходит Распутин в комнату: без стука.

«А Бог — Он тихий. Страх Его перекрикивает.»

Мордвинов кашлянул. Достал портсигар — серебряный, тонкий, — открыл, закрыл. Не закурил. Убрал. Николай не предложил свой. Обычно предлагал.

Вторая деревня. Третья. Одно и то же: церковь, очередь, молчание. У третьей, на площади, — молодой человек в чёрном подряснике, без шапки, уши красные от мороза. Стоял с тетрадкой, что-то записывал. Духовник — из новых, молодых, тех, что Феофан присылал взамен сгоревших. Кто-то из очереди подошёл, показал что-то — бумагу, справку. Духовник посмотрел, кивнул. Человек пошёл в церковь.

Справка. Чтобы войти в церковь — справка.

Николай не повернулся от окна. Руки лежали на коленях, в перчатках, и перчатки были тёплые, и колени были тёплые, и в автомобиле было тепло — Кегресс поставил жаровню под сиденье, как всегда зимой. Руки не дрожали. Крест под мундиром — прохладный. С утра прохладный, ещё в Ставке, ещё до того, как сел в автомобиль.

Местечко — через тридцать вёрст. Больше деревни, меньше города. Каменные дома вперемешку с деревянными, лавки, мощёная площадь. Аптека на углу — закрытая, ставни заколочены. На ставне — мелом, криво, крупно: слово. Автомобиль проехал мимо, и Николай прочитал, и не прочитал, и слово осталось за стеклом, в морозе. Мордвинов тоже прочитал — по тому, как дёрнулось плечо, по тому, как голова отвернулась от окна.

Дальше — пусто. Лавки закрыты, ставни заколочены, вывески сняты. На одном доме — вывеска висела, но буквы содраны, остались тёмные следы на побелке, как от снятой картины. Кто-то жил, торговал, открывал ставни по утрам. Не торгует. На стене волостного правления — бумага, казённая, с печатью: «...согласно циркуляру Святейшего Правительствующего Синода от...» — дальше автомобиль прошёл мимо. Не надо дальше.