Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

Калмыков. Шея — без следа. Та шея, которую свернули рывком, одним движением, без звука. Дышал быстро, мелко, как загнанная лошадь. Винтовка в побелевших пальцах — не разжать.

Федотов щупал живот. Обеими руками, по рёбрам, по пряжке. Живот, из которого текло в снег. Живот, который был вспорот. Без раны.

Мусульманин — чётки в руке. Бусины — все. Те самые, которые рассыпались по снегу, когда пальцы разжались, когда лёг на бок, когда перестал дышать.

Василий — рядом. Ряса в крови — тёмная, слипшаяся. Лицо мокрое. Губы не двигались. Тридцать лет в сане — не дрогнул. Четыре месяца мертвяков, двойников, кошмаров — не дрогнул. А сейчас стоял, и у него тряслась нижняя губа.

Потому что знал то же, что все.

Семёнов. Ноябрь. Застрелился в карауле — пуля в висок, мозги на стенке блиндажа. Через четыре часа — встал. Рана закрылась. Ходил, говорил, знал пароль, знал имена, шутил семёновские шутки. Два дня. Потом — ночью — четверых. Ножом, спящих, молча. Громов убил штыком в грудь. Улыбался — и с дырой в груди улыбался.

Они все это помнили. Все десять.

Корнилов смотрел на Громова. На руки — переворачивает ладони, переворачивает. Суставы — правильные. Лицо — громовское, кирпичное. Движения — громовские: тяжёлые, точные. Но Семёнов тоже двигался правильно. Два дня — безупречно. Пока не перестал.

Не проверить. Крест к коже — мизинец дёрнется? Может. Может — нет. Может — контузия. Может — мороз.

Стояли. Снег сыпался с ветки — мелкий, сухой, беззвучный. Где-то далеко — треск: дерево лопнуло от мороза. Или не дерево. Все десять — на просеке, и ни один не смотрел другому в глаза. Каждый — на свои руки, на снег, на сапоги, на что угодно, что не лицо.

Громов поднял голову. Посмотрел на Корнилова. Прямо, в глаза. Долго. Не моргая.

Потом — медленно, не отводя взгляда — расстегнул ворот шинели. Гимнастёрку. Рубаху. Грудь — белая, в разводах засохшей крови. Ни раны, ни шрама. Ни ожога.

Только у Корнилова — крест-клеймо. У остальных — ничего.

Громов застегнулся. Опустил руки.

Тишина — та, лесная, густая. Деревья — те же, чёрные, с символами на коре. Фигура в лохмотьях — ушла. Просека — пустая, если не считать тварей, которые оседали в грязь, и крови, и десять человек, которые стояли в ней.

Корнилов убрал наган в кобуру. Обрывок ремня — в карман. Шагнул. Не к кому-то — вперёд, по просеке, в ту сторону, куда шли до того, как лес привёл их к тварям. Шаг хрустнул по снегу.

Не обернулся. Или обернёшься — и надо будет смотреть в лица. Каждое. И спрашивать: ты — ты?

Шаги за спиной. Один. Второй. Третий. Хруст снега — десять пар сапог, неровно, не в ногу. Шли.

Громов догнал. Встал рядом — плечо к плечу, как стоял в окопе, как стоял на позиции четыре месяца. Штык — подобрал, нёс в руке, лезвием вниз.

— Нормально, — сказал. Тихо. Тем же голосом, что десять минут назад — или час, или в другой жизни. — Всё по уставу.

Корнилов не ответил. Шёл.

Лес расступался. Медленно, нехотя — стволы реже, подлесок ниже, свет — чуть ярче, хотя ярче не бывало с октября. Просека вела прямо, без развилок, без тех петель, которыми лес водил их на пути сюда. Отпускал.

Небо за верхушками — серое. Как всегда.

Лес кончился.

Не сразу — не стеной, как начался, а медленно, как отпускает хватка: берёзы реже, подлесок ниже, ельник по колено, потом — кустарник, потом — ничего. Последнее дерево — старая ель, корявая, с обломанной верхушкой. Символов на коре не было. Корнилов остановился, положил ладонь на ствол. Кора — обычная, шершавая, холодная. Не та, гладкая, по которой вились знаки. Обычное дерево. Ладонь не отдёрнулась.

За елью — поле. Плоское, белое, без единого следа. Снег лежал ровный, нетронутый, до горизонта. Горизонт стоял пустой — только небо, низкое, тяжёлое. Между небом и полем — ничего, кроме воздуха, который здесь был другим: чище, тоньше, без давления.

Корнилов вдохнул. Глубоко, полной грудью — ожог полыхнул, перехватило, на секунду согнулся, упёрся ладонью в колено. Выпрямился. Второй вдох — осторожнее, мельче. Воздух был чистый. Не лесной, не подвальный. Зимний. Морозный, от которого ломило зубы и щипало ноздри. Запах — земляной, глубинный, тот самый — остался за спиной, за последней елью, за чертой, которой не было, но которую каждый из десяти перешагнул и — не обернулся.

Десять — за ним, молча. Полчаса шли через лес, или час. Никто не говорил. Василий не говорил с той минуты, когда сказал «простите», — и та минута была до. Мусульманин шёл, чётки в кулаке, губы двигались беззвучно. Калмыков нёс винтовку наперевес, пальцы так и не разжались — побелевшие, сведённые, не отодрать. Пряхин трогал левое плечо — привычка за полчаса: дотронуться, убрать руку, дотронуться, убрать. Плечо на месте. Рука на месте. Дотронуться — убрать. Солдат с обмороженным ухом шёл ровно, глядя себе под ноги, и по тому, как ставил ступни — аккуратно, по одной, словно проверяя: нога слушается? а эта? — Корнилов видел: не верит.

Никто не верил.

Корнилов щурился — привычка разведчика, двадцать лет: горизонт, движение, ориентиры. Ничего. Ровный снег до края неба. Ни дерева, ни столба, ни забора. Каракумы. Пустыня до горизонта, караван-сарай сожжён, колодец засыпан, и ты идёшь, потому что идти — единственное, что осталось.

Крест на груди — горячий. Ожог пульсировал, но тише, чем в лесу. Чуть тише. Или привыкал.

Шагнул на поле. Наст держал — плотный, январский, под сапогом хрустнул, но не провалился. Остальные — за ним. Шли.

Тишина была другая. Лесная — густая, давящая, набитая чем-то, что не слышно, но от чего хочется закрыть уши. Полевая — пустая, открытая, без стен, без стволов, без того, что стоит между деревьями. Тишина, в которой можно дышать. Корнилов дышал — мелко, осторожно, оберегая ожог. С каждым шагом лес уходил дальше. Давление отпускало. Не оборачивался — потому что обернуться значило посмотреть на тех, кто шёл за ним, а посмотреть значило считать.

Суставы. Движения. Лица.

Через полверсты Громов подровнял шаг. Шёл рядом — штык в руке, лезвием вниз, лицо каменное. Молчал. Корнилов ждал — знал, что скажет: по тому, как прочищал горло, по тому, как челюсть двигалась, будто жевал слова и не мог проглотить.