Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

Ривка приподняла крышку.

Серый свет. Пыль в воздухе. Запах — спиртовой, горький, от разбитых микстур, и под ним, тоньше, — кровь. Дом стоял. Стены, пол, потолок — на месте. Полка — пустая, всё на полу, стекло и жидкость, двадцать лет работы в лужах на досках. Стол перевёрнут. Стул — палка и три ножки. Мезуза на косяке — на месте.

Лейб лежал у двери. Лицом вниз. Шубейка задралась, рубаха выбилась. Ривка опустила Ханеле — Давидка принял, молча, — и подошла, и присела, и положила руку на спину. Тёплый. Дышит. Кровь на затылке — тёмная, густая, слиплась с волосами. Очки лежали рядом — стекло треснуло, оправа согнута. Маленькая вещь на полу, среди склянок и крови. Без них он не видел дальше двух шагов.

— Лейб.

Не ответил.

Ривка выпрямилась. Стояла посреди разбитой аптеки, и от запаха спирта и карболки кружилась голова, и Ханеле на руках у Давидки дышала, и Давидка стоял, и Лейб лежал, и дверь висела на одной петле, и через дверь — улица.

Вышла на порог.

Толпа уходила. Ривка видела спины — тулупы, шубейки, шапки. Хоругви качались над головами, золото на красном. Отец Григорий впереди, крест в руке. Шли дальше по улице, к следующей двери без иконки. К Мойше. Резник, старый, один.

— Спаси и сохрани! Спаси и сохрани!

Тише. Дальше. Но каждое слово — ясное, отдельное, как удар.

Ривка стояла на пороге. За спиной — Лейб на полу, склянки в лужах, Давидка с сестрой. Перед ней — спины. Те самые спины, которые она знала двадцать лет, — степановская широкая, кузьмичёвская сутулая, прохоровская. Шли. Пели. Несли хоругви и топоры.

Губы шевельнулись. Тихо — тише, чем молитва в подполе, тише, чем дыхание Ханеле. Одними губами, без голоса:

— Будьте вы прокляты.

Будьте вы прокляты. Будьте вы прокляты. Будьте вы прокляты.

Она увидела Бога.

Не их Бога. Не русского Бога с хоругвей, который кивал на каждый шаг. Другого. Настоящего.

А потом Бог увидел их.

Звук пришёл снизу — из-под земли, из-под булыжника, из-под фундаментов, которые стояли сто лет. Низкий, тяжёлый, от которого заложило уши и заныли зубы, и дверная рама задрожала под ривкиной рукой. Не гром. Не взрыв. Давление — как будто воздух стал плотнее, и дышать стало труднее, и захотелось закрыть глаза, но Ривка не закрыла.

Смотрела.

«Спаси и сохрани» оборвалось — на полуслове, на «сохра—», как будто выдернули звук из горла. Крест в руке отца Григория качнулся. Хоругвь накренилась. Булыжник под ногами толпы пошёл волной — медленной, тяжёлой, как дыхание чего-то под землёй, что проснулось и повернулось.

Дом Мойше — тот, к которому шли — сложился. Не рухнул. Сложился. Стены пошли внутрь, крыша села, окна втянулись, как будто дом вдохнул и не выдохнул. Скрежет. Деревянный стон. И тишина на том месте, где стоял дом. Провал.

Тишина — секунда, две. Толпа стояла. Смотрела на провал. Потом кто-то — Ривка не увидела кто — крикнул:

— Бог с нами! Бог жидов давит!

И другой, громче, с надрывом:

— Видали?! Господь слышит!

Нервный смех. Кто-то перекрестился — широко, быстро. Кто-то поднял топор. Отец Григорий шагнул к провалу, крест вперёд, и голос его окреп:

— Спаси и сохрани! Братья! Господь с нами!

Толпа подхватила — громче, увереннее, как будто провал подтвердил: правильно идём, Бог на нашей стороне.

Сложился второй. Дом Фогелей — еврейский, через два от Мойше. Стена стояла, остальное — внутрь, вниз, и пыль поднялась, и из провала пахнуло земляным, глубоким.

— Бог карает! Бог карает жидов! — кто-то орал, и голос был счастливый, пьяный от собственной правоты.

Третий дом. Марфин. Русский. С иконкой на двери.

Сложился так же. Тихо, внутрь, как все. Иконка упала в провал вместе с дверью.

Крик оборвался.

Не «Бог карает». Не «Спаси и сохрани». Тишина — секунда, в которой тридцать человек поняли одно и то же. Потом крики — животные, рваные, от которых Ривка вцепилась в дверную раму и не отпускала. Толпа, которая шла ровно и пела, — рассыпалась. Бежали. Кто-то упал. Кто-то бежал и не мог — ноги не слушались, как во сне, когда бежишь и не двигаешься. Хоругвь упала — древко треснуло, ткань легла на булыжник, и Богородица смотрела в серое небо золотыми глазами.

Пашка-кузнец бежал — к околице, коса брошена, — и остановился. Не споткнулся. Остановился, как будто наткнулся на стену, которой не было. Ривка видела: руки пошли в стороны — медленно, ровно, как будто кто-то тянул за запястья. Ноги оторвались от булыжника. Пашка поднялся — в воздух, тихо, без крика, — руки раскинуты, ладони вверх, голова откинута, — и завис. В трёх аршинах над землёй. Неподвижно.

Рядом — Агафья. Торговка. Двадцать лет лук. Те же руки. Те же ладони. Агафья без корзины не бывала — двадцать лет не бывала, с корзиной на рынок, с корзиной обратно, и Ривка смотрела на пустые руки, раскинутые в сером воздухе, и не могла привыкнуть: Агафья — без корзины.

Ривка стояла на пороге и смотрела, как поднимались люди. Один за другим, медленно, тихо. Ерофеич — палка упала, застучала по булыжнику. Молодая баба, которую Ривка знала в лицо, но не по имени, — с ребёнком на руках, и ребёнок не плакал. Сенька Волков — четырнадцать лет, кол выпал из рук, лицо белое, рот открыт. Некоторые кричали — секунду, две, — потом замолкали, и лица застывали, и руки раскидывались, и они висели, и снег ложился на раскинутые ладони.

Не все. Некоторые бежали и убежали — за околицу, в поле, в серое. Степанов — убежал, Ривка видела широкую спину за забором, топор бросил. Отец Григорий — стоял на коленях посреди улицы, крест прижат к груди, рот открыт. Молился. Не поднимался. Может — молитва держала. Может — не его черёд.

Из провала, где был дом Мойше, поднялся Мойше. Старый, в жилетке, лысый. Руки раскинуты. Ладони вверх. Как Пашка. Как Агафья. Как Сенька. Одинаково.

Ривка стояла на пороге. Давидка за спиной сказал: «Мама». Она не обернулась.

Смотрела, как над улицей, над провалами и над целыми домами, над снегом и над кровью, тихо, медленно, как второй снег, поднимались люди с раскинутыми руками.