Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

Громов снял черпак с крюка.

— Ну, — сказал. — Сочельник. Давайте.

Ели у котелка. Не за столом — стола не было, — на ящиках, на настиле, на мешках. Доску притащили, положили на два ящика — и вышло что-то похожее на лавку, и четверо сели в ряд, и бёдрами касались, и не отодвигались. Громов раздавал черпаком — в жестяные миски, в кружки, кому во что. Движения те же, громовские, точные. Только лицо другое. Не каменное, не командное. Человек кормит людей.

У дальней стойки стоял ящик, на котором никто не сел. Громов, раздавая, обошёл его взглядом — привычно, не задержавшись. Все обошли. На гвозде над ящиком висела карточка: девушка в платке, совсем молодая, с грудным на руках, — и Корнилов знал, что эту карточку некому снять и некуда отослать.

Солонина дымилась в мисках. Картошка разварилась в кашу, бульон мутный, жирный, с плёнкой, от которой пальцы блестели. Корнилов поднёс миску к лицу — пар ударил в нос, мясной, густой, — и на секунду мир сузился до этого запаха. Два месяца перловки, сухарей и кипятка с сахарином. И вот — мясо. Солёное, жёсткое, армейское, из бочки — но мясо. Первая ложка обожгла губы. Вторую дул. Третью — не дул.

Лепёшки Рашида пошли по рукам. Ломали — горячие, и мякиш был белый, пористый, и от него пахло не армейским, не казённым — печёным, чьими-то руками, с подпалинами. Корнилов надломил, поднёс ко рту, и на секунду закрыл глаза. Хлеб. Не буханка из обоза, нарезанная штыком. Хлеб, испечённый для людей. Давно. Очень давно.

Наташа стояла у перевязочного. Без фартука, руки пустые — и от пустых рук выглядела растерянной, как человек, который привык всегда что-то держать и вдруг отпустил.

— Сядь, — Громов сказал. Не попросил, не предложил. Сказал — тем голосом, которым говорил «Огонь» и «Отставить».

Наташа посмотрела на него. На котелок, на миски, на солдат, которые ели молча, серьёзно, как работали. Села на ящик рядом с Зотовым. Приняла миску. Первую ложку — медленно, осторожно, как будто проверяла, что ещё помнит вкус. Потом быстрее. Ела молча, но ложку держала обеими руками, и пальцы — те самые, которые два месяца зашивали, перевязывали, держали, не тряслись, когда всё вокруг тряслось, — подрагивали на жестяной ложке.

Прохор принёс Корнилову отдельно — в его миске, жестяной, с вмятиной на краю. Встал рядом, как стоял каждое утро: руки по швам, спина ровная. Шестьдесят дней — и ни разу Корнилов не видел, чтобы Прохор дрогнул. Денщик, который пережил прорыв, мертвяков, кошмары, тела в немецких стенах — и каждое утро кипятил чайник и подавал бритву.

— Садись, — Корнилов сказал. — Сочельник.

Прохор посмотрел на него — быстро, одним взглядом — и сел. Принял миску от Громова, как принимал всё: ровно, аккуратно. Ел молча. Рядом.

Звуки: стук ложек о жесть, кто-то дул на горячее, сосед хлебнул бульон и зашипел сквозь зубы — обжёгся. Обычные звуки. Не стрельба, не молитва, не кошмары — еда. Корнилов слушал и ел, и запах мясного мешался с хвоей, с махоркой, с сыростью шинелей, и всё вместе было запахом, от которого хотелось сидеть здесь и никуда не идти.

Безусый солдат из пополнения сидел рядом с Рашидом. Жевал лепёшку, дул на пальцы. Посмотрел в миску — долго, как будто видел там что-то кроме солонины.

— Матушка моя, — сказал, ни к кому. — Кутью варила. С маком. С мёдом. — Помолчал. Посмотрел на лепёшку в руке. — С изюмом.

Рашид рядом жевал молча. Посмотрел на солдата. Отломил кусок лепёшки и протянул — без слов, как протягивают хлеб за столом. Солдат взял.

Кто-то через три ящика — пожилой, из запасных, хриплый — сказал:

— У нас гуся жарили. Отец с утра ходил рубить — здоровый, сволочь, кусался. Матушка ощипывала, перья летели по всей избе. К вечеру в печь — и запах на полдеревни.

Тишина. Потом другой голос, молодой:

— А у нас карпа. Из пруда. Живого несли в ведре, он хвостом бил.

— Карпа, — хриплый повторил. — Ну. Тоже хорошо.

Зиновий сидел у иконы, в стороне. Миска на коленях, нетронутая. Гонял картошку по дну ложкой, и ложка подрагивала. Василий рядом — пил отвар, посматривал на мальчика. Потом, не спрашивая, отломил кусок лепёшки и положил Зиновию на колено, рядом с миской. Зиновий посмотрел на лепёшку. На Василия. Взял.

Кто-то засмеялся. Из-за поворота — негромко, не анекдот, не шутка. Просто один что-то сказал, другой ответил, и вышло смешно — так, как бывает смешно за столом, когда сытые и тёплые и можно не бояться хотя бы полчаса. Смех пошёл по ходу сообщения — тихий, низкий, человеческий. Звук из прошлой жизни. Корнилов не слышал смеха на позиции два месяца. Как пение утром — первый раз.

На секунду все замолчали — прислушиваясь, как к чему-то забытому. Потом вернулись к еде.

Доели. Громов выскреб котелок, перевернул на мешок. Миски собирали — без приказа, как дома. Тишина вернулась — не тревожная. Сытая. Тяжёлая, тёплая, от которой веки тяжелели. Никто не закрыл глаза. Но хотелось.

Свет убывал — на полтона, как каждый вечер. Ни заката, ни красного зарева — ровно, незаметно, и в какой-то момент голос из-за поворота: «Уже?» — и никто не отвечал.

Солдаты собирались у бруствера, у иконы. Не по приказу — сами. По одному, по двое, из ходов сообщения, из ниш — шаги по настилу, тихие, осторожные, как в церкви. Один крестился. Другой стоял, засунув руки в карманы шинели. Кто-то принёс огарок свечи — зажёг, прикрыл ладонью от сквозняка, поставил на мешок. У подножия, среди огарков — еловая ветка, тёмная, с каплями смолы. Огонёк дрожал, и лик Богородицы качнулся в свете — золото потемневшее, глаза из темноты, хвоя блестела в пламени, и тени бежали по земляным стенкам, тёплые, живые.

За огарком появился второй, третий — солдаты доставали из карманов, из вещмешков, подносили. Мороз оседал на шинелях белым, дыхание шло паром, и над бруствером, в неподвижном воздухе, пар поднимался от десятков ртов, ровный, медленный, как общая молитва, которую ещё не начали. Громов — у стойки, в стороне. Папироса в зубах, руки скрещены. Молча.

Зиновий стоял перед иконой. Ряса — грязная, тяжёлая от глины, та самая, что три недели назад была новой и топорщилась на плечах. Лицо бледное, губы сжаты, руки сцеплены у живота