Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

Николай посмотрел в блокнот.

Не буквы. Не цифры. Знаки — угловатые, неровные, ни на что не похожие. Каждый — с ноготь, и между ними нет пробелов, и строчки идут не слева направо, а сверху вниз, и некоторые повторяются, а некоторые — нет. Николай смотрел на них, и в какой-то момент — он не понял, в какой — знаки перестали быть знаками. Стали словами. На языке, которого он не знал и которого не существовало, — но слова были понятны, каждое, сразу, целиком, как понимают во сне.

И слова смотрели на него.

Он вспомнил — не сразу, через секунду, через две — рапорт Корнилова: пирамиды из голов на немецких позициях, и на лицах — знаки, выцарапанные, от которых разведчик не мог отвести взгляд. Ефимов. Удавился через три дня.

Потом — темнота по краям зрения, и пол качнулся, и Николай схватился за край стола.

Гурко. Гурко тоже — багровое лицо побелело, руки на ушах, рот открыт. Лукомский — отступил к стене, пенсне съехало, глаза широкие. Мордвинов — на полу, на коленях, блокнот выпал. Все. Все.

Рука на плече. Тяжёлая, крепкая. Николай обернулся.

Алексеев стоял вплотную. Лицо — сухое, жёлтое, то самое, за которым два года войны и бессонных ночей. Но глаза — другие. Широкие, блестящие, и веко не дёргалось, впервые за месяцы не дёргалось, и губы растянулись в улыбку — медленную, неестественную, как будто мышцы лица делали что-то, чему их не учили.

— Это же Бог, — Алексеев сказал. Голос ясный, спокойный. — Бог говорит с нами, Ваше Величество.

Это не Бог! Это не Бог! Это не Бог!

— НЕТ!

Николай оттолкнул его руку. Отступил. Крест на груди — ледяной, обжигающий через ткань мундира. Рука нашла его сама, сжала, и Николай перекрестился — широко, от лба до живота, справа налево, так, как крестился каждое утро, каждый вечер, тридцать лет подряд — и сказал, или крикнул, или прошептал, он не знал:

— Спаси и сохрани!..

Отступило. На секунду, на полсекунды, как будто что-то отшатнулось. Темнота по краям зрения разжалась. Пол под ногами — твёрдый, настоящий. Николай сделал шаг назад, другой, и спина ударилась о дверной косяк, и он развернулся, и последнее, что увидел в телеграфной:

Кожин лежал лицом на столе. Наушники съехали на шею. Карандаш выпал из пальцев и катился по полу. Из-под лица — по блокноту, по столу, по ленте — текло тёмное, густое. Кровь. Из носа, из ушей, изо рта. Глаз не было — пустые глазницы, тёмные, залитые. Блокнот со знаками — залит. Знаки расплывались в бурых пятнах.

Алексеев стоял посреди комнаты и улыбался.

Темнота.

Очнулся от рук. Кто-то держал — крепко, за запястья, с обеих сторон. Открыл глаза. Кушетка. Свой кабинет — потолок знакомый, лепнина, трещина у карниза, которую не заделали с лета. Пахло нашатырём и табаком. За окном — серое, вечернее.

Двое солдат сидели по обе стороны кушетки. Не адъютанты — конвойные, из караульной роты. Каждый держал руку Николая — за запястье, крепко, как держат человека в горячке. Николай посмотрел на ближнего — молодой, скулы стиснуты, пальцы побелели от нажима, и в глазах — не почтение, а внимание. Как смотрят на раненого, который метался и может начать снова.

Мордвинов сидел у стола. Встал, когда увидел, что Николай открыл глаза.

— Ваше Величество. — Голос спокойный, но руки подрагивали. — Вы потеряли сознание в коридоре. Вас перенесли. Врач осмотрел.

Николай сел. Солдаты разжали пальцы — медленно, не сразу, как будто не были уверены. Встали. Отступили на шаг, но остались рядом. Голова гудела — тупо, как после контузии. Во рту — медный привкус. И — слова, те, из телеграфной, шевельнулись где-то за мыслями, как тень за дверью.

Бог. Не Бог.

Не думать о том, что слышал. Не думать. Не думать. Не думать.

Тронул усы, и пальцы были мокрые.

— Сколько?

— Три часа, Ваше Величество.

Три часа. Ставка три часа без главнокомандующего.

— Кожин?

— Скончался. — Мордвинов сглотнул. — На месте. Врач... врач сказал — обширное кровоизлияние.

— Алексеев?

Мордвинов помолчал. Посмотрел на солдат, на дверь, на свои руки.

— Михаил Васильевич... — начал и остановился. Начал снова: — Не перестаёт плакать, Ваше Величество. С того момента. Врач при нём. Не отвечает на вопросы. Рыдает. — Мордвинов прижал руки к бёдрам. — Генерал Гурко и полковник Дрентельн застрелились. В течение часа после... после происшествия. Каждый у себя в кабинете. Каждый — в висок.

Тишина. За окном — голос часового, далёкий, обычный.

Николай закрыл глаза. Открыл. Комната не качалась. Лепнина на месте, трещина на месте. Порядок. Нет.

— Остальные, кто был в телеграфной?

— Под надзором. Лукомский в лазарете — головные боли, не встаёт. — Мордвинов посмотрел на Николая прямо. — Включая вас, Ваше Величество. Я взял на себя смелость. Пока врач не подтвердит.

Солдаты у кушетки не шевельнулись. Ждали.

Николай посмотрел на них, на Мордвинова, на дверь. Адъютант, который засыпал за столом и ронял вещи, — взял на себя Ставку, пока император лежал без сознания. Поставил конвой. Принял решение. Правильное решение.

— Благодарю, — Николай сказал. Тихо. — Застрелившихся сжечь. Немедленно.

Мордвинов моргнул. Один раз, медленно.

— Ваше Величество?

— Вы читали рапорты с фронта, Мордвинов. Вы знаете, что происходит с самоубийцами.

Мордвинов побледнел — на полтона, на оттенок. Он читал. Он записывал каждый рапорт в блокнот, каждый номер, каждую цифру. Семёнов. Четыре часа. Встал. Зарезал четверых.

— Генералов... — начал.

— Сжечь, — Николай повторил. — Сейчас. Во дворе. Я подпишу приказ.

Встал. Ноги держали — не твёрдо, но держали. Солдаты шагнули ближе. Николай посмотрел на ближнего — тот отступил. Посмотрел на второго — тоже.

— Провода с замолчавшими, — сказал. — Все. Обрубить.

— Выполнено, Ваше Величество. Час назад.

— Кто приказал?

— Я, — Мордвинов сказал. — Взял на себя смелость.

Николай кивнул. Сел за стол. Перо, бумага. Рука шла — не ровно, буквы плясали, почерк сбитый, и он видел, что сбитый, и от этого пальцы сжимались крепче, и буквы выравнивались, медленно,