Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

Николай стоял у окна. Кулаки разжал — медленно, палец за пальцем. Руки опустил.

За спиной — Алексей спал. Ровно. Тихо.

Шесть. Китель, пуговицы. Сверху вниз, по порядку.

В коридоре — тепло. Не батарейное, не каминное. Другое: густое, плотное, как бывало рядом с иконой на фронте, только сильнее, и шло не от стен, а от человека, который стоял у окна в конце коридора, спиной, и не оборачивался.

Распутин.

Большой — на голову выше Николая, широкий в плечах, и коридор с ним казался у́же. Крестьянская рубаха, подпоясанная, босой — на дворцовом паркете, в ноябре, и от него шло что-то, от чего пол вокруг был не холодным. Волосы — тёмные, длинные, неубранные. Борода — нечёсаная, клочковатая. И запах — мужицкий, земляной, тяжёлый, пот и дорога и что-то ещё, чему не было слова. Николай знал его давно. Не неприятный — настоящий, живой, среди дворцового одеколона и камфоры.

Лицом — в сад, на аллею. На то место, где ночью —

— Кричал ночью, — сказал, не оборачиваясь. Голос низкий, хриплый, не дворцовый — голос, которым разговаривают в избах, на завалинках, с лошадьми. — Чистые видят первыми. Дети, юродивые, звери. Мы — слепые. А он — видит.

Николай остановился. Не спросил «что видит» — знал. Стоял ночью у окна и смотрел на то же.

Крест под воротом — тёплый. Как рядом с почаевской иконой, как рядом со стариком-священником на коленях в грязи. Только Распутин — не икона и не священник. Николай не знал, чем он был.

Из окна — свет, утренний. Сад. Аллея. Следов на снегу не было.

— Григорий Ефимович, — сказал. — Помолитесь за него.

Распутин повернулся. Медленно, всем телом, тяжело, как поворачиваются большие люди. И Николай увидел лицо — широкое, грубое, нос бугристый, борода вразлёт, и морщины глубокие, и кожа обветренная, тёмная, мужицкая. И глаза — светлые, то ли серые, то ли голубые, Николай за десять лет так и не определил. Но живые. И в них было то, чего не было в глазах генералов, и священников, и министров: внимание. Не вежливое, не служебное — настоящее, как у человека, который смотрит и видит, а не смотрит и думает о своём. Руки — крупные, грубые, мозолистые, ногти чёрные — висели вдоль тела спокойно.

— Молюсь, батюшка. Каждую ночь. — Помолчал. Глаза не мигали. — Только молитва — это слова. Хорошие слова. А когда дитя одно против Зверя — слова между ними не встанут. Отец встанет.

Тишина. Распутин смотрел на него — спокойно, ровно, без почтения и без дерзости, как смотрят равные, и от этого взгляда Николай не отшатнулся, но и не отвернулся, потому что в нём было то, чего не было в молитве у кровати Алексея: тепло.

— Идите к нему, — Распутин сказал. Тише. Почти шёпотом. — Он проснулся.

Алексей сидел в кровати. Глаза — заплаканные, красные, с тенями. Но — другие. Что-то в них было, чего вчера ночью не было.

— Папа, — сказал. — Они ушли.

Николай сел на край кровати. Взял руку — тонкую, с синяками. Осторожно.

— Кто ушёл, Лёша?

— Те. В окне. Ночью. Я проснулся, а они стоят. И потом ты пришёл. И они ушли.

Николай посмотрел на окно. Стекло — мокрое от конденсата, дорожки от капель. За стеклом — утро, снег на аллее, ветка ели. Пусто.

— Ушли, — подтвердил. Тихо.

Алексей смотрел на него — и на лице было то, чего не было месяц: не покой, не улыбка, а что-то перед ними. Как будто тяжесть, которая давила каждую ночь, — отступила. На шаг. На один.

Николай сидел и держал его руку и не понимал — почему. Молитва не работала. Иконы не работали. Три священника не работали. А он встал, подошёл к окну, и —

Не додумал.

Достал дневник. Перо.

Погода пасмурная. Алексей спал спокойнее. Читал вслух.

Закрыл. Промокнул.

Глава 13. Духовник

Глава 13. Духовник

Конец ноября 1916 года. Юго-Западный фронт.

Смену Василию привезли на третий день после иконы.

Корнилов пил чай — кипяток с сахарином, жестяная кружка обжигала пальцы, — когда Прохор заглянул: подвода из тыла, с ней офицер и священник. Поставил кружку, натянул ремень, проверил наган и вышел.

Утро лежало на траншее привычным серым — не светом, не сумерком, а ровной серостью, от которой тени не падали, а грязь на стенках блестела одинаково. За три дня с иконой позиция изменилась: солдаты двигались спокойнее, голоса стали громче, кто-то латал обшивку, кто-то кипятил воду — звуки обычной жизни, которые Корнилов почти забыл. Кошмары не ушли — вне радиуса иконы по-прежнему кричали во сне, — но те, кто спал в семидесяти шагах от бруствера, просыпались сухими.

Подвода стояла у хода сообщения. Поручик этапной службы козырнул, протянул два конверта — один с печатью Синода, уже вскрытый: Романовский в Ольховке прочитал первым, расписался в получении и переправил сюда. На обороте — его рукой, мелко: Л.Г., прочтите. Разослал копии по полкам, как предписано. Прошу обратить внимание на п. 4 — «нехристианские вероисповедания». Второй конверт — с печатью штаба. И рядом с поручиком стоял человек в рясе, и Корнилов посмотрел на него и подумал: мальчик.

Не мальчик — лет двадцать пять, может двадцать шесть. Но борода росла неровно, клочками, подбородок из-под неё узкий, юношеский. Кадык ходил по горлу при каждом глотке. Ряса новая, недавно выданная: ткань не обмялась, топорщилась на плечах, и он поправлял рукава — часто, нервно, как человек, который не привык к длинным рукавам. Ботинки городские, не разношенные, и левый уже натёр — Корнилов видел по тому, как священник переступал, чуть перенося вес на правую ногу. Руки — белые, чистые, без мозолей, без въевшейся грязи. Не фронтовые руки.

И глаза. Не пустые, не красные, не провалившиеся — не такие, как на лицах вокруг. Он держал спину ровно, смотрел прямо, подбородок чуть вверх, как учили в семинарии, — но Корнилов за тридцать лет службы научился читать людей по