Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

Поднял бинокль. Снова. То, за лесом, — на месте. Или ближе. Или больше. Без формы, без края, без цвета, который Николай мог бы назвать вслух. Мерцало — не светом, не отражением, а чем-то, для чего не было слова.

Он смотрел. Долго — десять секунд, двадцать, и в какой-то момент бинокль стал тяжелее в руках, или руки стали легче, и дыхание сбилось, и Николай заметил, что не дышит, как на мосту — не дышал и не заметил. Выдохнул. Опустил бинокль.

Офицер стоял рядом. По-прежнему спиной. Руки за спиной, пальцы переплетены, костяшки белые. Смотрел в стенку окопа, в мешки с землёй, в свои сапоги — куда угодно, только не туда. Этот человек жил здесь. Каждый день — на этом посту, и каждый день — то, за лесом, на горизонте, и стоял спиной — привык, наверное.

— Вчера было ближе, Ваше Величество, — сказал, не оборачиваясь. — Или дальше. Мы не можем определить.

Тишина.

— Как давно? — Николай спросил.

— С первого дня. Иногда меньше. Иногда — на полнеба. Закономерности нет.

Николай достал блокнот. Открыл на чистой странице. Взял карандаш. Написал: Наблюдение на горизонте. Остановился. Карандаш стоял на точке. Наблюдение — чего? Свечения? Не светилось. Облака? Не облако. Образования? Какого? Написал: Характер — и зачеркнул, потому что характер подразумевал описание, а описать было нечем. Написал: Явление неустановленной природы на западном горизонте. Расст. — зачеркнул «расст.», потому что расстояния не было. Дописал: Предпол. направление — запад. Изменчиво. Доложить Алексееву лично.

Закрыл блокнот. Крест под воротом — холодный. Тот, который полчаса назад, у иконы, грел.

Отдал бинокль. Офицер принял, не глядя. Убрал за спину, как убирают то, чем не хочется пользоваться.

Николай пошёл к мосту.

Поезд шёл двое суток. Николай сидел у окна и не читал — рапорты лежали стопкой на столике, нетронутые. За стеклом тянулась Россия, мокрая, ноябрьская, и на станциях стояли люди с узлами, и лица у них были те же. Мордвинов спал напротив — в чужих сапогах, с блокнотом на коленях. Храпел тихо, с присвистом. Николай слушал и не будил.

На третьи сутки — наконец — Царское Село.

Снег.

Первый за осень, мокрый, тяжёлый, ложился на дворцовые аллеи и на крыши, и таял на ступенях, и фонари горели жёлтым сквозь снежную сетку. Николай замер на крыльце. После недели грязи и запаха, от которого некуда деться, — жёлтый свет фонарей, и снег, и тишина, и воздух, в котором не было ничего, кроме зимы. Дымок из каминных труб. Хвоя от еловых веток, которые кто-то положил у входа — горничная, наверное, или дворник, по привычке, как ставили каждый ноябрь. Николай дышал — глубоко, медленно, и не торопился, и снег ложился на плечи шинели, на фуражку, на усы.

Мордвинов рядом — в чужих сапогах, с блокнотом. Тоже не шёл. Смотрел на снег. Молчал.

Вошли.

В вестибюле — мрамор, и от стен, от батарей шло то, чего на фронте не было: обычное домашнее тепло, от которого Николай на секунду забыл, каково это — мёрзнуть. Тишина — не та, что на фронте, не давящая, не пустая. Домашняя: часы тикают на площадке, шаги ординарца стихают по коридору, где-то наверху закрыли дверь, и петли скрипнули, и от этого скрипа — обычного, дверного — хотелось стоять и слушать.

Денщик принял шинель. Тяжёлая, мокрая, она повисла у него в руках, и от неё пахло — грязью, потом, и ещё тем земляным, подвальным, которого в этом доме не должно быть. Капало на мрамор. Бурые капли на белом полу. Денщик посмотрел на капли, на Николая, унёс.

Наверх. По лестнице, по ковру — мягкому, глушащему шаги, после недели, когда каждый шаг хлюпал и чавкал, ковёр под сапогами казался неправильным, слишком мягким, как будто пол подаётся. Не подавался. Просто — ковёр.

Ванная. Горячая вода из крана — и Николай плескал на лицо, на шею, и вода была горячей, и от неё кожу свело — не от холода, от тепла, от контраста, — и он плескал, и плескал, и пар шёл от раковины, и зеркало запотело. Вытер. В зеркале — он: круги под глазами, морщины у рта, борода отросла неровно, и щетина на скулах, и усы растрепались.

Пригладил — двумя пальцами, от центра к краям, медленно, как каждое утро. Подровнял бороду ножницами — мелкими, маникюрными, с золотыми ручками, которые Аликс подарила на Рождество три года назад, и ножницы были привычные, и от них пахло металлом и туалетным столиком Аликс. Побрился — щёки, шею. Мыло пахло лавандой. Полотенце — чистое, мягкое, и когда он прижал его к лицу и вдохнул, то вдохнул прачечную, крахмал, и все запахи, которые существовали в мире до октября.

Китель — чистый, из шкафа. Одеколон, стирка. Пуговицы сверху вниз, по порядку, пальцами, которые не тряслись. Одёрнул. Человек в зеркале был похож на императора. За четыре дня до этого зеркала — не был.

Аликс ждала в сиреневой гостиной.

Кресло на колёсах стояло у окна, за которым шёл снег, и снег ложился на стекло и таял, и по стеклу текли дорожки, и в дорожках дрожал жёлтый свет фонаря. На столике рядом — чашка, остывший чай, блюдце с нетронутым печеньем. Плед на коленях — тот, шотландский, от Виктории, вытертый на сгибах, с бахромой, которая когда-то была длинной. В гостиной пахло сиренью — Аликс, её духи, те, что двадцать лет, — и воском от свечей, и чуть-чуть камфорой, от мази, которой она натирала колени.

Аликс сидела прямо — спина ровная, даже в кресле, даже после ночей без сна, — и руки лежали на подлокотниках, и на безымянном пальце правой — кольцо, обручальное, которое Николай надел ей в ноябре девяносто четвёртого, в Зимнем, и которое она не снимала ни разу.

— Ники.

Тихо. По-русски, с акцентом, который не уходил и не уйдёт. Протянула руки — обе, ладонями вверх, и Николай подошёл и взял их, и наклонился, и поцеловал в лоб, как целовал каждый раз после каждого отъезда, и лоб был горячий, и Николай закрыл глаза и стоял так, наклонившись, и не выпрямлялся, и ресницы были мокрые, и он не вытирал. Секунду, другую, третью.

— Ники, — сказала снова. Тише. — Ты устал.

Не вопрос. Она видела — круги, морщины, осунувшееся лицо — и не спрашивала.

Выпрямился. Сел рядом, на тот