Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

— Ты обещал. Ты обещал матери, что будешь рядом. Ты ушёл. Она ждала. И я ждал. А ты — тут. За стенкой. Молишься. А мы — там.

Сергий закрыл глаза. Слова псалма пропали. Губы двигались — без звука, без смысла, просто двигались, как маятник, который качается по инерции и сейчас остановится. Тянуло — вниз, наружу, к воротам, к той стене, за которой стояли мать и отец, которые были мертвы и которых не могло быть.

— Открой, — отец сказал. — Открой дверь, Сергей. Хватит прятаться.

Брат Тихон рядом читал — ровно, густо, не слышал или делал вид. Брат Павел — дрожал, губы двигались быстрее обычного, глаза закрыты, лицо мокрое. Слышал тоже. Своё.

Сергий открыл глаза. Иконостас. Лампады. Лик Спаса — тёмный, золотой, с трещиной через левый глаз, старой, заросшей олифой. Камень под коленями. Ряса. Руки на коленях — мокрые.

Слова. Ему нужны были слова. Те, которые шли минуту назад, и час назад, и два, и всю ночь, и каждую ночь, и которые держали стены, потому что стены — это камень, а камень без молитвы — просто камень.

Открыл рот. Язык сухой, прилип к нёбу. Облизнул губы.

— Живый...

Голос не шёл. Хриплый, тихий, как у больного. Горло перехватило.

— Живый в помощи...

За стеной — тишина. Мать молчала. Отец молчал. Ждали.

И стена скрипнула.

Не камень. Раствор. Пятисотлетний известковый раствор в швах между камнями — тот, что держал, что не пускал, что впитал пять веков молитв, — скрипнул. Тихо. Как дерево на ветру. Как дверь, которую толкают снаружи.

Сергий стоял на коленях и смотрел на стену. На шов между камнями — серый, заросший мхом, ровный. Шов, который был целым сто лет, и двести, и триста.

На его глазах по шву пошла трещина. Тонкая, волосяная, от пола вверх. Медленно, как минутная стрелка. Пыль посыпалась — мелкая, белая, известковая.

— Живый в помощи Вышняго...

Громче. Сергий читал — громче, хриплее, вдавливая слова в воздух, как камни в стену, и голос рвался, и горло болело, и по шву сыпалась пыль, и трещина шла вверх, тонкая, ровная.

Отец Макарий встал со скамьи. На больных коленях, согнувшись, подошёл к Сергию. Положил руку на плечо — тяжёлую, старую, с узловатыми пальцами. Не сказал ничего. Встал рядом, на колени, и начал читать, тем же псалмом, с того же места, и голос у него был слабый, дрожащий, стариковский, но шёл.

Трещина остановилась. Пыль перестала сыпаться.

За стеной — тишина. Мать не звала. Отец не требовал.

Сергий читал. Отец Макарий читал. Брат Тихон читал. Брат Павел — плакал и читал.

Стена стояла.

Глава 12. Отец

Глава 12. Отец

Конец ноября 1916 года. Румынский фронт — Царское Село.

Маслов принял командование к четырём утра. Николай говорил семь минут — обстановка, приказы, что сделано, чего не хватает. Упомянул ротацию: Алексеев присылал резервный батальон две недели назад, четыреста человек, выспавшихся, с нормальными лицами. Через трое суток — те же глаза. Проклятие было привязано к земле: кто вставал на эту линию — переставал спать, и неважно, день он здесь или месяц. Маслов выслушал — невысокий, жилистый, с рыжими усами и красными глазами, но глаза белые, нормальные, не здешние. Кивнул. Не переспросил.

Николай вышел на позиции.

Ему нужно было видеть — не рапорты, не цифры на бумаге, а самому, глазами. Отец учил: бумагу подпишет кто угодно — езжай и смотри.

За спиной остался блиндаж, в котором за шесть часов стало чисто: карта на стене, свеча в подсвечнике вместо бутылки, телефонный провод из Болграда — хрипящий, но живой. Телеграммы ушли в Ставку, в Одессу, к Алексееву; Бухарест молчал третью неделю, но телеграмму отправили и туда — запрос о связи, координация, хоть что-нибудь, потому что молчание союзника хуже молчания врага.

Мордвинов шёл рядом — в чужих сапогах, на два размера больших, хлюпающих при каждом шаге. Блокнот подсох, карандаш снова писал, и Мордвинов записывал всё, что Николай говорил, а Николай говорил много: фамилии, номера частей, распоряжения.

Демьянов — за плечом, с винтовкой на ремне. Молчал. Не отставал.

Позиции тянулись вдоль берега — окопы, ходы сообщения, залитые водой, осыпавшиеся, кое-где обшитые досками, кое-где ничем. Николай шёл и считал. Привычка — армейская, отцовская: в каждой инспекции считай, цифра — основа рапорта, рапорт — основа приказа.

Первый участок — двадцать три человека. Стоят на ногах шестнадцать. Два пулемёта, один заклинило. Священников — ноль. Офицер — один прапорщик, левая рука на перевязи, повязка бурая, менявшаяся в последний раз дня три назад. Николай остановился: «Когда перевязывали?» — «Не помню, ваше превосходительство.» Не помнил. На этом фронте, наверное, никто не помнил — дни без сна смешивались в одно серое, без начала и конца. «Мордвинов — записать: перевязочные средства на этот участок. Немедленно.» Мордвинов записывал.

Дальше. Следующий. Семнадцать человек, стоят одиннадцать. Ротного нет — лёг три дня назад и не встал. «Сержант?» — «Я, ваше превосходительство.» Молодой, глаза чёрные, но держался — стоял прямо, руки по швам, и когда Николай сказал «Вы — ротный, с этой минуты», лицо не изменилось, потому что лицо менялось только у тех, кто спал, а он не спал месяц, и мимика ушла, и осталось то, что осталось: скулы, провалы глаз, тремор, который не прекращался даже когда человек стоял навытяжку. Но стоял.

Дальше. Двадцать один человек, стоят девять. Священников — ноль. Проволока перед окопом — порвана, никто не чинил. «Откачать воду. Вёдрами, чем угодно. Проволоку — восстановить.» Солдат с чёрными глазами посмотрел на него, и губы дрогнули — тенью, движение лица, которое не было тремором, — и Николай кивнул и пошёл дальше.

Считал. Столбец в блокноте — слева люди, справа стоящие на ногах, третий столбец — священники. Первый заполнялся: двадцать три, семнадцать, двадцать один, девятнадцать. Второй — тоже: шестнадцать, одиннадцать, девять, двенадцать. Третий — не заполнялся. Ноль, ноль, ноль, ноль. Четыре участка подряд — ни одного священника. Сорок семь из трёхсот положенных по фронту, остальные — на других участках, южнее, дальше, — а здесь, на этих четырёх, люди стояли без молитвы, без иконы, без того, что Корнилов описывал в рапортах как «снижение потерь на участках с духовным обеспечением».

Ноль. Ноль. Ноль. Ноль.

На пятом участке