Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

И — настил.

Доска под ногой Корнилова выгнулась вверх. Не сломалась — выгнулась, как будто снизу кто-то подставил плечо. Рядом — вторая, третья. По всему настилу, на двадцать шагов в обе стороны, доски вспучивались, расходились, и в щелях — пальцы. Десятки. Лезли из-под досок, скребли по дереву, хватали воздух. Из-под настила шёл жар и запах — тот самый, смоляной, удесятерённый.

— Уходим! — Корнилов крикнул. — Все — наверх! Сейчас!

Солдаты полезли на бруствер. Кто цеплялся за мешки, кто подсаживал. Раненого — того, со спиной, — подняли двое, за руки, за ремень. Корнилов стоял и считал — сколько вылезло, сколько осталось. Громов был последним из тех, кого Корнилов видел, — выбрался на бруствер, тяжело, подтянулся на руках, колено на мешке.

Двое не вылезли. Корнилов смотрел вниз — в траншею, где настил разошёлся и из-под него тянулись руки, десятки рук, бледных, распухших, хватающих воздух. Двоих не было — не на настиле, не у стены, не на бруствере. Были — и не стало. Один — Рябов, тульский, который час назад нёс доски на плечах и спрашивал, хватит ли керосина на всех мёртвых. Второго Корнилов не вспомнил сразу — и от этого стало хуже.

— Пошли! — Корнилов развернулся. — Через ничейную, бегом. Сейчас.

Бежали. Грязь хватала за сапоги, хлюпала, чавкала. Позади, со стороны своих, — канонада. Глухая, далёкая, частая: Сирко открыл огонь. Через секунды — разрывы за немецкими позициями, за мёртвым лесом: тяжёлые удары, один за другим, и земля вздрагивала от них. Или от шагов — Корнилов не мог различить.

Бежал и считал: были сорок, на погрузке — восемь, выбрались — шесть, раненый — один. Двое — в траншее. Один — тот, от стены, живой, на ногах, бежит, спина ободрана. Одного несут — задело при отходе, нога.

Впереди — своя проволока, свой проход, свой окоп. Василий у бруствера — услышал, вышел. Голос — молитва, тихая, ровная. Воздух на своей стороне — плотнее, теплее.

Корнилов перевалился через бруствер, упал в свой окоп. Свой настил, свои стены, свой запах — земля, сырость, махорка.

Считал. Пересчитывал. Громов стоял рядом — мокрый, грязный, папироса потеряна.

— Четверо, — Громов сказал. — Двое в траншее. Ещё двое... — посмотрел на ничейную, на полосу грязи, по которой они только что бежали.

Корнилов посмотрел тоже. На ничейной — никого. Те, кто бежал, — добежали. Те, кто не добежал, — Корнилов не видел, когда их не стало. Бежали рядом — и перестали. Грязь, воронки, тишина.

Четверо.

Крест на груди — по-прежнему холодный. Потом — по шагу, по два, как в обратном порядке — теплел. На десятом шаге от бруствера — тёплый.

Корнилов сел на ящик у стенки. Ноги не держали. Привалился спиной к обшивке — своей, родной, земляной, без кожи за досками. Сидел, дышал. Голова гудела, в затылке давило, во рту — горькое, кислое, и пить хотелось так, что скулы сводило. Прохор появился — откуда-то, как всегда, — с кружкой. Вода. Корнилов выпил, медленно, мелкими глотками. Руки ещё тряслись, кружка стучала о зубы.

Сидел. Минуту, две. Далёкие разрывы за немецкими позициями — Сирко работал, не переставая. Земля подрагивала. От снарядов? От шагов? Корнилов не знал. Не хотел знать.

Достал тетрадку. Карандаш скользил в грязных пальцах.

Немецкие позиции занять нельзя. К вечеру: за позициями, за лесом — силуэт. Большой. Смотреть больно. Крест — ледяной. Деревья ломает как спички. От шагов — тела в стенах ожили, обшивку ломают, из-под настила — руки. Артиллерия Сирко — по лесу, результат неизвестен. Двое затянуты под настил. Двое пропали на ничейной при отходе (обст. неизв.). Потери — 4. Керосин и дерево доставлены. Позиции немцев —

Карандаш остановился. Рука хотела написать «прокляты». Корнилов выдохнул. Закрыл глаза. Открыл. Написал:

— заражены. За ними — что-то ещё.

Связист дотянул запасной провод — через ход сообщения, от Ольховки. Корнилов продиктовал: позиции противника непригодны, контратака выполнена, керосин и дерево добыты, потери четыре человека, тела не обнаружены. Романовский на том конце молчал — долго, секунд пять. Потом: «Записал, Лавр Георгиевич.»

Закрыл тетрадку. Боль в затылке не прошла — тупая, ровная, как после контузии. Глаза слезились. Он видел силуэт секунду, может две. Ефимов смотрел на символы дольше — и удавился.

Нашёл Прохора. Тот стоял у блиндажа, с чайником, как всегда.

— Прохор. Сегодня ночью и завтра — при мне. Безотлучно. Если замечу что-то... — не подобрал слова. — Если буду вести себя не так — бей по лицу. Как Сальников бил Ефимова. Не ждать, не спрашивать. Бить.

Прохор посмотрел на него. Долго, молча. Поставил чайник на ступеньку блиндажа.

— Есть, ваше превосходительство.

Не спросил зачем. Двадцать лет при Корнилове — не спрашивал.

Ефимова сожгли на рассвете.

Керосин облил шинель, шинель почернела, пропиталась. Громов поднёс спичку — пламя взялось сразу, жадное, жёлтое. Корнилов стоял и смотрел, как горит. Тело под шинелью не двигалось — кулак, тот, правый, который сжался на третьи сутки, оставался сжатым. Горел, не разжимаясь.

Ковальчука жгли рядом — от того же костра, на тех же досках, немецких, сухих, крепких, которые вчера принесли с той стороны. Дым шёл вверх, тяжёлый, чёрный, с запахом, от которого солдаты отворачивались и дышали в рукав. Василий читал отходную — голос негромкий, ровный, рабочий. Не в первый раз. Наташа стояла у перевязочного, руки скрещены на груди, смотрела на огонь. Зотов бинтовал спину того, которого оторвали от стены, — ожоги глубокие, мокнущие, и Зотов менял бинты каждые два часа, и каждый раз бинты были бурые.

Горели долго. Корнилов не уходил — стоял, пока не прогорело до углей, пока угли не стали серыми и не перестали дышать жаром. Потом — лопатой, землёй, утрамбовать. Не могила — зола. Так положено, после Семёнова. Кто удавился — тот не лежит в земле. Тот горит.

Корнилов стоял над пепелищем. Утоптал землю, ровно, плотно. Постоял. Ветра не было, дым от костра поднимался прямо вверх и растворялся. Тихо. Только далёкий кашель связиста и капель из водосточной трубы, которую никто не чинил.

Василий подошёл. Лицо бледное, глаза воспалённые — тоже