Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

и единственным ориентиром оставался свет, а свет менялся так медленно, что границу между «ещё день» и «уже вечер» невозможно было провести. Он стоял у первой немецкой линии и смотрел на небо, и небо было тем же — низкое, ровное, — но темнее.

Громов вылез из траншеи, отряхнул колени. Посмотрел вверх — туда же, куда Корнилов.

— Темнеет?

— Темнеет.

Громов посмотрел на Корнилова. Корнилов посмотрел на траншею — на первую линию, в которой оставалось восемь человек, последняя партия, которая грузила доски.

— Последняя ходка, — Корнилов сказал. — Забирают доски и выходят.

Громов кивнул и спрыгнул обратно.

Корнилов стоял на бруствере и ждал. Ничейная лежала перед ним — мокрая, пустая, с колеями от бочек. Своя позиция — тёмная полоска в грязи, далеко.

Снизу, из траншеи — голос Громова: «Быстрее, быстрее, доски на плечи, пошли.» Стук. Топот. Солдаты работали.

И — другое.

Корнилов услышал не сразу. Сначала — стук досок, голоса, скрип обшивки. Обычные звуки. Потом, под ними, как тот запах — поверх обычного, — звук. Низкий, ровный, на пределе слышимости. Не гул — тише гула, глубже. Как будто земля под немецкой траншеей загудела на одной ноте, басовой, утробной, которую слышишь не ушами, а рёбрами.

Корнилов замер. Прислушался. Стук, голоса, скрип — и под ними, как дно под водой, — это. Ровное, мерное, без пауз.

Положил ладонь на бруствер. Земля под ладонью подрагивала — не мелкой дрожью, а толчками, тяжёлыми, размеренными. Как шаги. Далёкие, но отчётливые. Что-то двигалось. Шло. Там, за немецкими позициями, далеко.

Корнилов повернулся — спиной к ничейной, лицом вглубь немецких позиций. За второй линией, за ходами сообщения, за пирамидками, о которых не думал, — стоял лес, вернее то, что от него осталось: чёрные стволы без веток, обломанные, мёртвые. И в этом мёртвом лесу что-то двигалось. Деревья падали — не от ветра, ветра не было. Стволы ломались один за другим, далёкие, беззвучные на таком расстоянии, как спички, и Корнилов видел в бинокль: полоса поваленных деревьев шла слева направо, ровная, широкая, как будто кто-то провёл линейкой по лесу.

За деревьями — силуэт. Корнилов навёл бинокль и — опустил. Рука сама. Глаза заболели, резко, как от вспышки, но вспышки не было. Боль пошла от глаз вглубь, в затылок, тупая, давящая, и в висках застучало. Он видел силуэт секунду, может две — тёмный, высокий, неправильный, не вмещающийся в линзы бинокля. Не потому что далеко. Потому что — большой.

Крест на груди обжёг холодом. Не остыл — обжёг, как раскалённый наоборот, и Корнилов прижал ладонь к груди и почувствовал: ледяной, через гимнастёрку, через нательную рубаху, ледяной так, что кожа под ним горела.

Его согнуло. Желудок вывернулся — резко, без предупреждения. Корнилов упёрся рукой в бруствер, согнулся пополам. Рвало. Горькое во рту, слёзы из глаз, ноги подгибались. Выпрямиться не мог — стоял, упираясь, пока не отпустило. Вытер рот рукавом. Руки тряслись.

Земля вздрогнула. Ощутимо, всем телом — как от далёкого взрыва, но взрыва не было. Ещё раз. Ещё. Шаги. Оно шло.

Корнилов обернулся. Солдаты на бруствере, Сальников рядом — белый, рот открыт, смотрел туда, за лес.

— Не смотреть! — Корнилов крикнул. Голос хриплый, сорванный после рвоты. — Всем! Не смотреть за лес! Отвернуться!

Солдаты отвернулись. Не все сразу — один дёрнулся, присел за бруствер, второй зажмурился, третий закрыл лицо ладонями. Сальников стоял, не двигаясь, — Корнилов схватил его за плечо, развернул лицом к ничейной. Сальников моргнул, как от удара. Посмотрел на Корнилова — на рвоту на шинели, на мокрые глаза, на руки, которые тряслись, — и побледнел ещё, если можно было.

Громов высунулся из траншеи. Лицо другое: челюсть сжата, глаза быстрые.

— Чувствуете?

— Да, — Корнилов сказал. — Кто у тебя самый быстрый?

Телефон к батарее молчал — провод оборвался на ничейной утром, починить не смогли.

— Пряхин.

— Пряхина — к Сирко. Бегом. Сирко — всё что есть, за немецкие позиции, по лесу. Сравнять с землёй. Немедленно.

Громов не спросил зачем. Посмотрел на лицо Корнилова — и не спросил.

— Пряхин! — крикнул в траншею. — Сюда! Бегом!

Пряхин вылез — молодой, жилистый, ноги длинные. Корнилов говорил быстро, коротко: к Сирко, артиллерия, за немецкие позиции, по лесу и дальше, всё сровнять, весь боезапас. Пряхин кивнул, козырнул и побежал — через ничейную, к своей проволоке, грязь летела из-под сапог.

— Солдатам — не смотреть за лес, — Корнилов сказал Громову. — Передай вниз. Не смотреть.

Громов кивнул и ушёл в траншею.

И тогда — крик. Снизу, из траншеи. Короткий, захлёбывающийся, как у человека, которому зажали рот. Земля вздрогнула ещё раз — тяжело, всем бруствером, — и Корнилов понял: тела проснулись. От шагов. От того, что шло.

Прыгнул в траншею.

Обшивка изменилась. Утром доски стояли ровно, прогибались чуть — на полпальца. Сейчас — на три, на четыре. Дуги, выпуклости, вмятины наружу. При каждом толчке — каждом далёком шаге — доски трещали, и тела за ними вздрагивали, и руки в щелях шевелились, как пальцы спящего, которого будят.

Настил под ногами — горячий. Сквозь подошвы — как от раскалённой плиты. Доски прогибались вверх — мягко, упруго, как будто под ними ворочалось что-то большое.

Солдат — тот, который кричал, — стоял у стены. Не стоял — был прижат. Спиной к обшивке, руки раскинуты, лицо запрокинуто. Из щелей между досками — руки. Четыре, пять — бледные, распухшие, с чёрными ногтями, в обрывках рукавов немецкого мундира. Одна держала солдата за шиворот. Другая — за ремень. Третья обхватила запястье, и пальцы сжимались медленно, по одному, мизинец, безымянный, средний. Солдат дёргался, но руки из стены тянули его к обшивке — к щели, которая ширилась, доска трещала, и за ней, в земле, в спрессованной плоти, что-то шевелилось, давило, продавливалось наружу.

Громов — рядом, штык. Рубанул по ближайшей руке — лезвие вошло в запястье, и рука не отпустила. Дёрнулась, пальцы сжались крепче. Из обрубка не потекла кровь — потекло тёмное, густое, от которого сталь зашипела.

Второй солдат схватил прижатого, потянул. Рвали — от стены, от рук, от пальцев, которые не разжимались. Ткань шинели треснула. Солдат отлетел на настил, хрипя. Из щели за ним тянулась рука — та, за шиворот, — держала лоскут шинели. Громов рубанул. Лоскут остался в мёртвых пальцах. Пальцы втянулись обратно за доску — медленно, как щупальца.

Солдат лежал на