Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

На флангах — другое. Там, где икона была далеко, за семьдесят шагов от бруствера, — мертвяки шли как обычно. По левому — десяток, прорвались к проволоке. Второй взвод встретил огнём — далёкая, отрывистая пальба, крики, голос взводного: «Огонь! Левее! Левее!» По правому — трое, перевалили через мешки. Снимали штыками. Привычно, как каждую ночь.

Но центр стоял.

Перед иконой, перед Василием, который читал без перерыва, перед тридцатью стволами на бруствере — центр стоял. Мертвяки на ничейной не двигались. Стояли, покачивались, поворачивали головы. Пять минут. Десять. Двадцать. Потом — медленно, тяжело, как будто кто-то потянул их за верёвки, — повернулись и пошли обратно. В темноту. За проволоку. На ту сторону.

Корнилов опустил бинокль. Посмотрел на Василия — тот стоял рядом с иконой, крест в вытянутой руке, губы двигались, голос сел, но шёл. Рядом с ним — тепло. Тёплый воздух, тёплая земля под ногами, тёплый бруствер.

Семьдесят шагов.

Корнилов прошёл вдоль позиции и считал. От иконы — шаг, другой, третий, ладонь на стенке: тепло. Десять — тепло. Двадцать — тепло. Сорок — тепло, но слабее. Пятьдесят — на грани. Шестьдесят — прохладно. Семьдесят — холод, тот самый, подвальный. Вернулся: на пятидесятом шаге от иконы — тепло обратно.

Записал: Икона. Радиус тепла — 70 шагов (~50 саженей). Мертвяки остановились на ~300 шагов от иконы, развернулись. Фланги (>70 шагов от иконы) — атака обычная, отбита. Центр — полная блокировка. Впервые.

Бой на флангах кончился — когда, Корнилов не знал. Часы стояли. По ощущениям — через час, может два. Наташа и Зотов перевязывали — трое раненых, лёгкие: рваная на плече, ушиб рёбер, содранная кожа на руке. Наташа работала молча, руки шли ровно, и когда закончила последнего, выпрямилась, вытерла руки о передник и посмотрела на икону — далеко, за тремя поворотами, не видно, но направление знала.

— Я лягу тут, — сказала. — Рядом. Если можно.

Корнилов кивнул.

Легли. Не все — дежурные остались на бруствере, Громов проверял посты, Василий сидел у иконы, закрыв глаза, губы шевелились без звука. Но те, кто мог, — легли. В радиусе семидесяти шагов от иконы, на нарах, на настиле, на шинелях поверх грязи. Легли — и заснули.

Корнилов лёг на нары в блиндаже, в тридцати шагах от иконы. Стянул сапоги — мокрые, тяжёлые, и ноги гудели, и колени ныли. Шинелью накрылся. Наган на нарах, у правой руки. Достал часы — щёлкнул крышку. Стрелки шли. Тикали, ровно, живо. Три семнадцать осталось там, за ничейной. Здесь — время было.

Крест на груди — горячий. По-настоящему горячий, не тёплый, не прохладный, а горячий, как в октябре, до прорыва, когда крест был просто крестом.

Закрыл глаза. Ждал — привычно, с напряжением в скулах — кошмара. Окопа с мёртвыми. Василия с крестом в глазнице. Наташи с зашитым ртом. Белого кабинета, человека у окна, паркета под мокрыми сапогами.

Не пришло.

Тишина. Не та — фронтовая, с каплей и кашлем и шёпотом из-за стенки. Другая: ровная, глубокая, без дна. Тишина, в которой не было голосов, не было фигур на ничейной, не было мокрого лица в проволоке. Тишина, в которой можно было дышать и не слушать.

Корнилов лежал и не спал — минуту, две, пять. Потом — заснул. Не заметил как. Без перехода, без того момента, на котором обычно начинался кошмар, — просто лежал с открытыми глазами, а потом глаза были закрыты, и ничего не снилось. Ничего.

Четыре часа.

Проснулся от того, что Прохор гремел чайником за стенкой. Лежал и не мог понять, что не так. Потом понял: не кричал. Не дёргался. Лицо сухое — не мокрое от пота. Руки — разжаты, лежат вдоль тела, а не сжимают крест и наган.

Четыре часа без кошмара. Впервые с октября.

Сел на нарах. Сапоги. Ремень. Фуражка. Вышел.

Утро — обычное. Солдаты у бруствера стояли иначе: спины ровнее, движения спокойнее. Кто-то разговаривал — негромко, обычным голосом, не шёпотом. Кто-то ел — сухарь, медленно, сосредоточенно.

Наташа стояла у перевязочного. Бинты на верёвке, передник чистый — ночью не понадобился. Руки скрещены на груди. Смотрела на Корнилова. Глаза мокрые.

— Четыре часа, — сказала. Голос ровный, но чуть выше обычного. — Четыре часа, ваше превосходительство. Мне ничего не снилось. — Отвернулась. Быстро, как будто не хотела, чтобы видели. — Мне ничего не снилось.

Громов стоял у бруствера. Папироса в зубах — новая, незажжённая. Смотрел на ничейную, на ту сторону. Увидел Корнилова, повернулся.

— Четыре часа. Четыре. Как человек. — Помолчал. Пожевал папиросу. — Я забыл, как это — проснуться и не проверять, все ли пальцы на месте.

Солдат за его спиной — молодой, безусый:

— А что, бывало?

Громов посмотрел на него. Долго, секунды три.

— Нет. Но каждое утро проверяю. Для порядка.

Корнилов достал тетрадку. Карандаш, страница, и карандаш не скользил — руки сухие, ровные.

Икона Смоленской Богородицы (полковая, ~200 лет). Радиус воздействия: 70 шагов (~50 саженей). В радиусе: мертвяки не проходят, кошмаров нет, сон нормальный (4 часа — первый раз с прорыва). Крест — горячий. Вне радиуса — без изменений. Фланги атакованы обычным порядком, отбиты. Центр — блокировка полная. Потери за ночь: 0.

Закрыл тетрадку. Посмотрел на икону — стояла на бруствере, между мешками, трещина через лик, глаза Богородицы — на ту сторону. Василий спал под ней, привалившись спиной к мешку, рот приоткрыт, крест в кулаке. Лицо — спокойное. Впервые за месяц — спокойное.

Тронул крест. Горячий.

Интерлюдия. Монах

Интерлюдия Б. Монах

Ноябрь 1916 года. Где-то к западу от фронта.

Стены держали.

Пятьсот лет — камень на камне, известковый раствор, швы заросшие мхом, толщина в три локтя. Монастырь ставили, когда Литва ещё была врагом, и ставили, чтобы стоял: фундамент на скале, башни по углам, ворота дубовые, окованные полосовым железом. Пятьсот лет стояли стены против людей. Теперь — против другого.

Сергий видел с башни: они приходили каждую ночь. Тёмные, быстрые, текучие — обтекали стены, как вода обтекает валун в реке. Расходились по сторонам, уходили дальше, в поля,