Спаси и сохрани - Григорий Сергеевич Павленко

на каждой станции вестовой вносил конверты, и конверты были разные: казённые, полевые, шифровальные с красной полосой, один в мятом пакете, заклеенном хлебным мякишем, и от этого пакета пахло сырой землёй, не садовой, не огородной, а той, глубокой, подвальной, которой на бумаге быть не может.

Николай перебирал с утра. Остальные фронты — по дороге, как всегда. Карандашом, на полях, мелким почерком.

Фронтовые сводки — четыре штаба.

Юго-Западный, двадцать пятый корпус Корнилова, — стабильно. Потери на сорок два процента ниже, на участках со священниками — ещё ниже. Система работает. Его указ.

Западный — держится, священников не хватает, просят ещё двадцать.

Северный — перебои со снабжением, тиф в двух дивизиях, но фронт стоит.

Кавказский — Юденич докладывает: «устойчиво, взаимодействие с противной стороной в целях совместного противодействия угрозе». Николай перечитал. Взаимодействие с противной стороной. Юденич воюет вместе с турками. Не против — вместе. Без приказа, без согласования, по собственной инициативе. Потому что там — не до приказов, и не до войны между людьми, когда то приходит каждую ночь с обеих сторон.

Записал на полях: Юденич — отметить. Обсудить с Алексеевым.

Месяц назад это было бы немыслимо. Месяц назад Юденич пошёл бы под трибунал — сговор с противником, измена. Сейчас — Николай записал и перевернул страницу. Враг теперь один. У всех — один.

Четыре фронта — четыре рапорта. Рутина. Система работает.

Румынский рапорт лежал отдельно — не в стопке, в нагрудном кармане, рядом с письмом Аликс. Николай достал его, развернул, перечитал. Третий раз за сутки. Одиннадцать тысяч. Штаб молчит — уже семь суток, не пять: два дня в дороге. Священников сорок семь из трёхсот. И приписка — та, от которой он сел в этот поезд: «Прошу помощи.»

Месяц без сна. Невозможно. Человек без сна умирает за две недели. Но на этой войне «невозможно» перестало быть словом. Перестало — с той ночи в октябре, когда Ярцев вернулся седым.

Сложил рапорт, убрал в карман — обратно, к письму Аликс. Взял следующий конверт — дипломатический, из шифровального, с красной полосой.

Лондон.

«Правительство Его Величества Короля имеет честь обратиться к Правительству Его Императорского Величества с покорнейшей просьбой о предоставлении исчерпывающих данных касательно положения на Восточном театре военных действий. Формат и полнота доклада оставляются всецело на благоусмотрение Российской Стороны.»

Покорнейшая просьба. Исчерпывающие данные. Всецело на благоусмотрение. Канцелярская вежливость, за которой — что? Оценивают. Решают, стоит ли поддерживать Россию, или лучше сосредоточиться на своём. Ла-Манш, флот, остров — им есть куда отступить.

Николай сложил депешу. Записал: Лондон — запрос. Ответить взвешенно. По Румынскому — отредактировать.

Потому что если Лондон увидит одиннадцать тысяч за неделю и «не спят с октября» — спишет.

Под лондонской депешей лежал ещё один конверт — тонкий, без печати, без номера. Разведывательная сводка, из тех, что составляют в шифровальном отделе из обрывков, перехватов и слухов. «К сведению Его Императорского Величества. По данным нейтральных каналов и дипломатических источников.»

Николай читал.

Франция. Обрывки, через Лондон и через Мадрид. Правительство Республики предположительно эвакуировалось в Бордо. Северные департаменты — связь потеряна. Из Бреста и Лориана суда уходят к британским берегам, на борту — беженцы, военные, раненые. Один офицер, эвакуированный из-под Реймса, показал на допросе в Портсмуте: «Реймский собор стоит. Вокруг — ничего. Собор стоит и в нём свет.» Другой, из Амьена: «Город цел. Людей нет. На улицах — тихо. По ночам — не тихо.» Данные противоречивы. Масштаб потерь оценить не удаётся. «Французская Республика как организованное государство, по нашей оценке, существует лишь к югу от линии Луара.»

Николай тронул усы. Франция — к югу от Луары. Половина страны. Двадцать лет гнали священников, закрывали монастыри, выбросили иконы в музеи — и вот. Половина.

Германия. Нового — ничего. Эфир пуст. Через беженцев, добравшихся до Дании и Швеции: города стоят. Людей нет. Из одного донесения, через Копенгаген, со слов датского рыбака, который подошёл к берегу у Киля и развернулся: «Порт целый. Краны стоят. Корабли у причалов. И всё — не то. Не могу объяснить. Свет не тот. Запах не тот. Вода у берега — тёплая, и цвет у неё другой, и я развернулся, потому что руль стал мягким. Не сломался — стал мягким, как тесто, и компас крутился, и...» Далее неразборчиво. Рыбак, по данным Копенгагена, через двое суток после возвращения повесился.

Николай закрыл сводку. Сложил. Убрал в папку. Пальцы не гнулись — задеревенели, и он не знал, от бумаги или от вагона.

Достал последний лист — тоже из шифровального, пометка «через Мадрид, задержка 11 суток». Ватикан. Одна страница, по-латыни, перевод карандашом на полях.

«Его Святейшество Папа Бенедикт XV обращается ко всем верным чадам Церкви с призывом к непрестанной молитве. Молитва есть щит и твердыня. Да не умолкнут храмы ни днём, ни ночью. Сие есть не увещание, но повеление.»

Не увещание — повеление. Папа приказывает молиться. Глава церкви, у которой два тысячелетия истории, тысячи соборов, миллионы верных, — приказывает молиться. Не предлагает, не советует. Приказывает. Как генерал — «огонь».

Николай посмотрел на этот лист, на латынь, на карандашный перевод, на помятый край, одиннадцать суток через Мадрид, и подумал: вот. Вот подтверждение. Вера работает, и Папа это знает, и приказывает то же, что приказал Николай. Священников на фронт. Молитву не прекращать. Он не один. Он — правильно.

Убрал в папку. Записал в блокнот: Ватикан — повеление о молитве. Подтверждает нашу линию.

За окном — Россия. Не та, могилёвская, с чистыми перронами и телеграфными столбами, — другая, дальняя, глубокая. Мелкие станции без названий, кривые заборы, мокрые избы, и на каждой платформе — люди. Не встречающие, не провожающие. Стоящие. Узлы, мешки, дети на руках, и лица одинаковые — серые, бессонные, без выражения. Беженцы из Галиции, из Буковины, из мест, которые перестали быть местами и стали словами в рапортах. Смотрели на поезд. Не махали. Одна женщина — молодая, платок сбился, ребёнок на руках — смотрела прямо в окно, и Николай смотрел на неё, и поезд прошёл мимо, и она осталась на платформе, и он не узнал, откуда она